Поделиться в социальных сетях

23 Sep 2012


     Шансон - Портал представляет книгу известного журналиста, коллекционера,  профессионального исследователя нашего любимого Жанра - Максима Кравчинского «История русского шансона». Книга выпущена издательством «Астрель» в сентябре 2012 года. Автор исследует появление и становление в России русского шансона, заглядывая во времена Древней Руси, обращаясь к песням Стеньки Разина, Леонида Утесова, Петра Лещенко, Александра Вертинского, Владимира Высоцкого, Александра Галича, Аркадия Северного и других легендарных исполнителей. С любезного разрешения автора, мы предствляем нашим посетителям главы из новой книги.

История Русского Шансона

Фата-моргана «шансона по-русски»
     Одним из самых заметных проектов, направленных на разрушение «железного занавеса», стал диск «GULAG SONG» («Песня ГУЛАГА»), выпущенный в Германии весной 1974 года неким человеком по имени Слава Вольный.
 

Слава Вольный в 2010 году
 
     На заднике обложки была помещена фотография А.И. Солженицына с припиской: «Самый Известный Советский Заключенный». Опальный писатель как раз в год выхода «музыкальной прокламации» оказался на Западе, где годом ранее впервые был издан массовым тиражом «Архипелаг ГУЛАГ», что породило домыслы о причастности самого Нобелевского лауреата или его покровителей к этой пластинке. Да и подборка песен строго соответствовала тематике: «Эшелон», «Товарищ, Сталин» (Юза Алешковского), «За туманом», «Париж» (обе – Юрия Кукина), «Нынче все срока закончены», «Все позади…» (обе – Высоцкого), «Пара гнедых» и т.д.
     Всего в альбоме было одиннадцать композиций.
 
     В советское время альбом разошелся в записях, но в урезанной версии, где было только десять вещей. Дело в том, что в известной «Красной Коннице» звучал переделанный текст, с резким антисоветским содержанием и люди просто боялись ее писать, а тем более тиражировать для других. Та же ситуация и с обложкой диска. Ввезти в страну его было практически невозможно из-за портрета Солженицына и аршинных английских букв – GULAG SONGS. Тогда рвали конверт, подменяли его на безобидную обложку «из-под Карела Гота», но ухитрялись протащить раритет через советскую таможню. Удавалось не всем. Некий спортсмен и большой любитель музыки пытался провезти пластинку, и был пойман бдительным стражем границы. Результат – год исправительных работ. Еще легко отделался. Недавно он купил этот виниловый диск на Горбушке за бешеные деньги. На память.
 
     До недавнего времени отсутствовала практически любая достоверная информация о создателе альбома. Ходили и продолжают циркулировать самые нелепые слухи о его судьбе. Но, волею случая, (или, как считает, сам Слава, провидения) незадолго до завершения работы над книгой с Вольным удалось установить контакт.
     Его настоящая фамилия – Мазур, он родом с Украины. Одним из первых в СССР семья Славы эмигрировала в Израиль, откуда впоследствии они перебрались в Германию.
 

     Мазур-старший получил должность на радио «Немецкая волна». Короткое время там же работал и Слава. Затем он начал учебу в Кельнском Университете на юридическом факультете, усиленно учил немецкий. В студенческом общежитии Слава не расставался с гитарой, привезенной еще из Киева и пел песни, которые узнал, по его словам, от друзей и знакомых и которые все знают и поют в СССР,
но только для своих, на кухне и очень тихо.
     В 1970 году Слава с друзьями открыл в Кельне русский трактир «Тайга».
     Посетители могли не только отведать русской кухни, но и купить сувениры а-ля рюс. Место пользовалось большой популярностью среди немецкой молодежи.
     По многочисленным просьбам завсегдатаев Слава и решился записать пластинку.
     Дизайн обложки делал известный и популярный сегодня немецкий художник и скульптор Херб Лабусга, но делиться воспоминаниями, он по неясным причинам отказался. Наверное, боится, по старой памяти, происков вездесущего КГБ.
     Немецкий продюсер связался с Солженицыным и тот поддержал идею выпуска диска «лагерных песен» и дал добро на размещение своего портрета. Альбом был признан лучшим проектом месяца, и Слава весь 1974 год провел, разъезжая с гастролями по городам Западной Европы.
     Газетные заголовки, приглашая посетить концерт русского барда, кричали:
 
     «Слава Вольный поет песни призывающие выжить»
 
     Песни политические, песни лагерные. Слава Вольный, проживающий в Кельне поет песни о лагерной действительности, которая, в особенности со времен появления книги Солженицина «Архипелаг Гулаг«, стала известна широкой общественности. Если сравнить произведения Солженицина и Достоевского, то невозможно не заметить, что условия заключеных того царского времени и сегодня вовсе не изменились. Поэтому и «лагерные» песни в Советском Союзе официально умалчиваются. Часто никто не знает, кто написал их музыку и текст, однако каждый знает их.
     …Русский фольклор? Под таковым у нас известны, в лучшем случае, очаровывающий гул добрых, старых донских козаков, а в худшем – резкий бас папаши Ивана Реброва. Однако в Советском Союзе существует еще и другой фольклор. Этот фольклор официально умалчивается потому, что он вызывает ненужное неудобство…»
 

 
     В конце 70-х успешный артист и ресторатор открыл новый клуб «Калинка». Заведение стало центром русской тусовки, туда приходили не только добропорядочные бюргеры», но и лихие «мальчики» из набирающей мощь русской мафии. Случалась там и «легкая стрельба», как прокомментировал сам Слава Вольный сплетню о своей мнимой смерти в ресторанной перестрелке.
     «Калинка» цвела. Гостями шикарного кабака побывали все советские
звезды: от Аллы Пугачевой
до Владимира Высоцкого, с которым Слава как-то сразу сошелся и провел три незабываемых дня в Кельне. Владимир Семенович слышал, как Слава исполнил две его песни и остался доволен.
     До конца 90– Вольный занимался ресторанным бизнесом, но недавно отошел от дел и в качестве юриста занимается организацией крупных экологических проектов. Недавно он выпустил книгу, где немного рассказывает о своей, полной приключений и встреч, жизни, а также о высших силах, ведущих нас по пути судьбы.

                                                     * * * * *

     «Песня ГУЛАГа» – культовый проект. Аранжировка здесь еще тяготеет к манере псевдорусской эмиграции 60-х в лице Татьяны Ивановой, Ивана Реброва или оркестра Фрица Шульца, но подбор песен, подача материала делают работу именно жанровой, а не русским лубком для Запада. Между прочим, диск хранится в коллекциях многих европейских университетов, где изучают русский, а песни Вольного до сих пор можно услышать по немецкому радио.

Вагонные песни
 
     В послевоенные годы страна столкнулась с уникальным явлением – «вагонными» песнями, которые исполняли многочисленные инвалиды, калеки, нищие и просто не желающие ударно трудиться аферисты.
Их «армия» оказалась довольно внушительной. Они делили территории и изобретали новые методы получения денег от сердобольных граждан.
Писатель Эдуард Хруцкий в одном из своих очерков вспоминал о встрече в Средней Азии в 50-е годы с неким известным в дальнейшем поэтом-песенником. Как вспоминает Эдуард Михайлович, в ту пору «стихотворец» зарабатывал огромные (!) деньги, сочиняя песни для … профессиональных попрошаек.
Народная память сохранила много образцов подобных произведений безвестных авторов. Вот одно из них, которое пелось на мотив известной городской баллады «Парень в кепке и зуб золотой»:
 
     Жил на свете хорошенький мальчик,
     Для девчат он был просто гроза.
     Кудри черные, черные брови,
     Голубые большие глаза.
 
     Просто не было в мире милее
     Голубых его ласковых глаз.
    «Это был ведь огонь, а не парень», -
     Говорили девчата не раз.
 
     Но настало тревожное время,
     Над страною нависла гроза.
     Взяли в армию милого друга –
     Голубые большие глаза.
 
     До вокзала его провожали
     И подруга, и старая мать.
     Уходил он в далекие дали,
     Уходил милый друг воевать.
 
     Дни за днями идут чередою,
     Собираются месяцы в год.
     Только парень чего-то не пишет,
     Даже девушке писем не шлет.
 
     Но однажды – число я не помню –
     Темной хмурою ночью одной
     Кто-то робко в окно постучался:
     Это парень вернулся домой.
 
     Перед матерью встал он смущенный,
     Незнакомый, как будто чужой.
     Кудри черные наголо сбриты,
     Пулей выбит был глаз голубой.
 
     «Я, мамаша, вернулся обратно,
     Даже, может, я в этом не прав».
     Только вместо руки его левой
     Как-то странно болтался рукав.
 
     «Даже девушка, милая Надя,
     Будет встречи бояться со мной.
     Так зачем я ей нужен, калека?
     Ей понравился парень другой.
 
     Только старая мать втихомолку
     Будет слезы горячие лить.
     Я калека, калека, калека,
     И калекою мне всю жизнь быть.

 
     Пережившая войну в Волхове Г.Е. Мальцева рассказывала, как в 7-летнем возрасте, спасаясь от голода, сама ходила с песней по поездам: «Жизнь была не менее трудная, чем во время войны. Не было только обстрелов и бомбежек.
По вагонам ходили одноногие с гармошкой. Помню песню, которую пел один из них:
 
     Эх, озера, широки озера
     Мне вовек вас не забыть.
 
     Здесь существовала конкуренция за кусок хлеба. Я тоже пела песни по вагонам паровичка. Помню до сих пор тексты этих песен.
 
     Этот случай совсем был недавно,
     Ленинградскою жаркой порой.
     Инженер Ленинградского фронта
     Пишет письма жене молодой
 
     Дорогая жена, я калека,
     У меня нету правой ноги,
     Нет и рук, они честно служили
     Для защиты родной стороны.
 
     От жены я письмо получаю
     С ней я прожил всего восемь лет
     Она только в письме написала,
     Что не нужен калека ты мне…
 
     Мне не было еще семи лет, маленькая девочка, голос звонкий, песни жалостливые, а люди добрые. Отдавали последнее, хотя у самих ничего не было. Звонкий голос и хорошенькая мордашка очень действовали на людей, которые сами немало пережили.
Пела еще много песен. Конечно, это было далеко от настоящего пения. Но народу это нравилось…»

                                                        * * * * *
 
     «Крестный отец русского шансона», эмигрантский певец Михаил Гулько вспоминал о своем пребывании во время войны в эвакуации на Урале: «…Самым ярким впечатлением от эвакуации стали не мерзости голодной уличной жизни, а воспоминание о песне, что услышал тогда.
     Однажды морозным зимним днем я после уроков отправился побродить на челябинский рынок и перед центральным входом увидел картину, которую по сей день помню в мельчайших деталях. Прямо на снегу, на крошечной деревянной тележке сидел молодой, красивый, белокурый морячок без ног. Ноги отрезаны по самый пах.
Рядом с тележкой лежали деревянные бруски, с помощью которых он передвигался, а на груди у него висела маленькая гармошка-хромка, и он пел свою песню под ее нехитрый аккомпанемент на мотив «Раскинулось море широко».
 
               Я встретил его близ Одессы родной,
               Когда в бой пошла наша рота.
               Он шел впереди с автоматом в руках,
               Моряк Черноморского флота.
 
               Он шел впереди и пример всем давал,
               Он был уроженец Ордынки,
               А ветер его лихо кудри трепал
               И ленты его бескозырки.
 
               Я встретил его после боя в огне
               В украинской чистенькой хате.
               Лежал он на докторском белом столе
               В кровавом матросском бушлате.
 
               Тринадцать ранений хирург насчитал,
               Две пули засели глубоко.
               В бреду наш отважный моряк напевал:
               «Раскинулось море широко».
 
               Ай, доктор родной, если будешь в Москве
               Зайди ко мне в дом на Ордынку.
               Жене передай мой горячий привет,
               А сыну отдай бескозырку.
              
               Напрасно старушка ждет сына домой,
               Ей скажут – она зарыдает,
               А волны бегут от винта за кормой,
               И след их вдали пропадает.
 
     Перед морячком лежала перевернутая бескозырка полная красных «тридцаток» с портретом Ленина. Рядом стояла девушка – скорее всего, сестра – с длинной толстой косой и убирала деньги, не вмещавшиеся в бескозырку, в холщовый мешок.
Много раз я приходил на базар и, словно завороженный, стоял и слушал, как он поет. Столько лет прошло, а помню все, словно вчера это было.
Я редко исполняю эту вещь, только в компаниях близких – и не было случая, чтобы люди не плакали после нее»*.
 

* М. Гулько «Судьба эмигранта» (см. библиографию).
 
 
* * * * *
 
     Старожилы припоминают, что большой популярностью в среде «нищих музыкантов» пользовалась старинное, времен Первой Империалистической, сочинение князя Константина Романова (1858 – 1915):
 
                        Умер, бедняга! В больнице военной
                        Долго родимый лежал;
                        Эту солдатскую жизнь постепенно
                        Тяжкий недуг доконал...
                        Рано его от семьи оторвали:
                        Горько заплакала мать,
                        Всю глубину материнской печали
                        Трудно пером описать!
                        С невыразимой тоскою во взоре
                        Мужа жена обняла;
                        Полную чашу великого горя
                        Рано она испила.

 
* * * * *
 
     Другой классик жанровой песни автор-исполнитель Игорь Сатэро (р.1947) рассказывал мне, как в 9-летнем возрасте вместе со своим знакомым «дядей Валей» – профессиональным нищим, косившим под слепого и игравшим на аккордеоне – ездил в электричках и пел, аккомпанируя себе на маленькой гитаре.
 
                        Я вернулся с войны,
                        А жены моей нет.
                        Вышла замуж она за другого
                        И детей забрала,
                        Вещи все продала,
                        Чтоб не видеть калеку больного!
                        Я за Родину шел своей грудой вперед
                        В меня немцы-фашисты стреляли!
                        Я не знал, идиот, что родные мои
                        Так постыдно солдата предали.
                        И хожу я теперь по вагонам один,
                        Все смотрю, не жена ли с детьми?
                        Так подайте копеечку мне, гражданин….

 
     Но к концу 50-х надтреснутые голоса калек перестали звучать на улицах, вокзалах и площадях окончательно. Безрукие и безногие герои войны портили глянцевую картинку советской действительности.
Министр МВД Круглов в конце февраля 1954 года пишет Хрущеву: «Несмотря на принимаемые меры, в крупных городах и промышленных центрах страны все еще продолжает иметь место такое нетерпимое явление, как нищенство... Во втором полугодии 1951 г. задержано 107.766 человек, в 1952г. – 156.817 человек, а в 1953 г. – 182.342 человека. Среди задержанных нищих инвалиды войны и труда составляют 70%, впавшие во временную нужду – 20%, профессиональные нищие – 10%".
     Причина: ...отсутствие достаточного количества домов для престарелых и инвалидов и интернатов для слепых инвалидов... Борьба с нищенством затрудняется... тем, что многие нищенствующие отказываются от направления их в дома инвалидов... самовольно оставляют их и продолжают нищенствовать. Предлагаю преобразовать дома инвалидов и престарелых в дома закрытого типа с особым режимом…»
 
* * * * *

 

     В наши дни бродяг тоже немало, но вот парадокс – их песенный фольклор абсолютно утрачен. Почему? Редко-редко можно нынче увидать, как ходят по вагонам с гармошкой и поют нищие, а если поют – то ничего оригинального.
Недавно уезжал в Питер – видел таких у площади  «Трех вокзалов». Пели. …«Аристократию помойки» Трофима.
© «История Русского шансона», «АСТ», 2012г.
© М. Э. Кравчинский
© Шансон - Портал
23 сентября 2012 года.
 

«Шансон - Портал» основан 3 сентября 2000 года.
Свои замечания и предложения направляйте администратору «Шансон - Портала» на e-mail
Мнение авторов публикаций может не совпадать с мнением создателей наших сайтов. При использовании текстовых, звуковых,
фото и видео материалов «Шансон - Портала» - гиперссылка на www.shanson.org обязательна.
© 2000 - 2017 www.shanson.org «Шансон - Портал»

QR code

Designed by Shanson Portal
rss