Поделиться в социальных сетях

02 Jun 2012
Немолдавская Молдаванка

 
     А теперь поговорим о знаменитой одесской Молдаванке — исторической части города, занимающей ныне территорию Малиновского и Приморского районов.
     Историки по-разному датируют возникновение Молдаванки. Одни относят её основание к 1793 году, другие — к периоду между 1797 и 1802 годами. Уже по названию ясно, что первоначально население Молдаванки состояло из жителей Молдавии. Когда в XVIII веке Молдавия превратилась в арену борьбы между несколькими державами, прежде всего Турцией и Россией, многие её жители покидали родные места, спасаясь от войн. Одной из «тихих заводей» и стала Одесса. Здесь давно уже поселились родственные молдаванам валахи (румыны) и болгары, бежавшие от турок. Первоначально Молдаванкой называли отдельное поселение из двух десятков домов, но уже во втором десятилетии XIX века она становится городской слободой. Постепенно основным населением Молдаванки стали евреи. Что неудивительно: ведь, в отличие от остальной России, Одессы не коснулись ограничения, согласно которым лицам иудейского вероисповедания запрещалось поселяться за пределами так называемой «черты оседлости» (часть Царства Польского, Литва, Белоруссия, Бессарабия, часть Украины) без особого на то разрешения. В Одессе иудеи пользовались теми же правами, что и остальные жители. В конце XIX века Молдаванка превратилась в предместье, где размещались промышленные предприятия и жили их работники.
     Напомним, что к этому времени Одесса становится не только крупнейшим российским портом и торговым центром, но и одной из двух «столиц» (наряду с Ростовом-на-Дону) отечественного преступного мира. Причём значительная часть профессиональных уголовников как раз обитала на рабочих окраинах. «В предместьях — на Молдаванке,  Бугаевке, в Слободке-Романовке, на дальних и Ближних Мельницах — жило, по скромным подсчётам, около двух тысяч бандитов, налётчиков, воров, наводчиков, фальшивомонетчиков, скупщиков краденого и прочего тёмного люда», — рассказывал Константин Паустовский.  Сюда же можно добавить Сахалинчик, Чумку, Одессу-Товарную и ряд других районов. Но самой известной в советское время стала всё-таки Молдаванка — прежде всего благодаря «Одесским рассказам» Исаака Бабеля и его «шикарному» Бене Крику (в образе которого, по мнению ряда исследователей, запечатлены черты легендарного Мишки Япончика).
     Правда, в начале 30-х годов, ко времени, о котором повествуется в балладе о Кольке-Ширмаче, Молдаванка давно уже была не той, какой её описал Бабель, но всё же оставалась традиционным центром одесской уголовщины.
 
 

«В пивной веселье пьяное шумит»

 
     Весёлое пьянство в пивной — деталь, чрезвычайно характерная для начала 30-х годов. С 1929 года власти страны стали пожинать печальные плоды коллективизации, больно ударившей по деревне, и вынуждены были постепенно вводить в СССР карточную систему. Первым был нормирован хлеб, затем другие продукты — сахар, мясо, масло, чай и прочее. Казалось бы, какое тут «веселье»?
     Однако этот песенный штрих очень точно передаёт атмосферу тех лет. Вообще советская власть в отношении пьянства занимала двойственную позицию. И это несмотря на то, что положение было крайне тревожным: потребление алкоголя рабочими после отмены сухого закона с 1924 по 1928 год увеличилось в 8 раз! Для большинства пролетариев основным местом проведения досуга стала именно пивная, где разрешалось торговать и водкой. Более того, под расширение сети пивных подводилась «идеологическая основа». Н.Лебина в книге «Повседневная жизнь советского города. 1920–1930 гг.» отмечает:  «Какое-то время в прессе, особенно в многотиражных фабрично-заводских газетах, появлялись статьи, пытавшиеся облагородить дух советских пивных. Рабкоры и профессиональные журналисты с умилением писали, что за кружкой пива, часто сдобренного водкой, рабочие обсуждали положение братьев по классу в Англии, Китае, дискутировали по вопросам существования Бога и т.д. Это рассматривалось как своеобразное доказательство высокого уровня политической сознательности пролетариев... Недолгая эпоха восхваления питейных заведений фабричных окраин объяснялась необходимостью противопоставить их частным ресторанам, которые посещали в основном представители новой буржуазии, служащие, интеллигенция».
     В пивнушках действительно находилось место «политической агитации». Помимо классических русских и цыганских романсов (что считалось «отрыжкой буржуазного прошлого») в исполнении хоров и отдельных певцов, публика с удовольствием внимала частушкам типа:
 
     Англичане догадались
     Ультиматум нам прислать.
     Мы от «ульти» отказались —
     Матом будем отвечать!

 
     Но вряд ли это можно назвать «высоким уровнем политической сознательности».
     К тому же вскоре выяснилось, что почему-то в первую очередь спиваются как раз «наиболее сознательные» партийцы и активисты! Среди рабочих выдвиженцев, то есть «передовой части пролетариата», пьяниц насчитывалось вдвое больше, чем среди рабочих от станка.   Поначалу это подтолкнуло советские властные структуры на борьбу с пьянством и алкоголизмом. В июне 1926 года появляются тезисы ЦК ВКП(б) «О борьбе с пьянством», вскоре — специальное письмо ЦК ВЛКСМ на ту же тему, в сентябре — декрет СНК РСФСР «О ближайших мерах в области лечебно-предупредительной и культурно-просветительной борьбы с алкоголизмом». Развернулась борьба с питейными заведениями, проходили демонстрации детей под лозунгами «Пролетарские дети против пьющих отцов», «Отец, брось пить. Отдай деньги маме» и т.д. В 1928 году создаётся Общество по борьбе с алкоголизмом (ОБСА).
     Однако к началу 30-х годов власть резко сворачивает борьбу с пьянством. Дело в том, что «пьяные деньги» составляли значительную часть бюджета Страны Советов, а в условиях индустриализации лишиться такого «вливания» в государственную копилку руководство страны не желало. Напротив, в планах было как раз увеличение доходов от продажи спиртного. В сентябре 1930 года Сталин направляет записку Молотову, где подчеркивает необходимость повысить производство водки, чтобы обеспечить увеличение военных расхо­дов из-за угрозы нападения Польши. За несколько лет производство водки выросло настолько, что давало пятую часть всего госдохода; к середине десятиле­тия водка стала главным предметом торговли в государственных магазинах.
     Правда, открыто объявить о подобной политике Советская власть не осмеливалась. Тем более что граждане требовали от неё совершенно противоположного. Так, в Ленинграде горожане постоянно обращались в Ленсовет с просьбами убрать пивные точки, считая их рассадниками преступности и хулиганства. В 1931–1932 годах количество городских пивных действительно было сокращено вдвое. Однако в сентябре 1933 года Леноблисполком принимает секретное решение «О работе Спиртотреста», согласно которому за месяц открывается... 200 новых лавок по торговле спиртным! В отличие от хлеба, сахара, мяса и других продовольственных товаров, водка, вино, пиво, коньяк продавались свободно, без всяких карточек.
     Так что «пахан Одессы» мог поить Марусю розовым винцом в любых количествах — способствуя пополнению советского госбюджета и претворению в жизнь грандиозных планов партии.
     Но почему в пивной — на ресторан денег не хватило? Не в деньгах дело. Виктор Файтельберг-Бланк, автор книги «Бандитская Одесса. Двойное дно», пишет об Одессе этого периода: «Небезопасно было гулять в ресторанах, тратить деньги на людях». То же самое подтверждает Шейла Фицпатрик в исследовании «Повседневный сталинизм», подчёркивая, что с 1930 по 1934 год «рестораны были открыты только для иностранцев, плата в них принималась в твёрдой валюте, а ОГПУ с глубоким подозрением относилось к любому советскому гражданину, вздумавшему туда пойти». Вот и выходит, что в пивной-то безопаснее...
     Впрочем, после 1934 года началось возрождение ресторанов; особой любовью они пользовались среди театральной богемы и «новой элиты». Но это уже выходит за рамки нашей истории.
 

 
«Мы пропадём без Кольки-Ширмача»

 
     Интересный вопрос: чего это вдруг Костя-Инвалид так взволновался из-за отдельно взятого «ширмача»? Напомним, что «ширмач», он же «щипач», в переводе с блатного — вор-карманник. Некоторые исследователи подчёркивают, что «ширмач» — одна из разновидностей «щипача». То есть «щипач», «кармаш» — общее определение карманника, а внутри «благородной профессии» имеется множество различных «специальностей». Например, «пинцетчик», который выуживает содержимое карманов и сумок с помощью пинцета; «мойщик», он же «писчик», «писарь», «писака», — этот «моет», «расписывает» (разрезает) одежду и сумки при помощи «мойки» — бритвенного лезвия или остро отточенной по краю монеты — «писки»; «верхушечник», то есть неопытный крадун, «работающий» исключительно по «верхам» — внешним карманам. Были ещё «марвихеры» (крадуны высшей категории, нечто вроде графского титула). Так вот, «ширмача» отдельные «знатоки» относят к категории карманников, которые совершают кражи, прикрываясь «ширмой» — каким-либо подходящим предметом (плащом, пиджаком, перекинутым через руку, газетой, папкой и т.п.).
     Это не совсем верно. Не исключено, что порою именно так подобных крадунов и называют. Но обычно ширма-прикрытие на жаргоне называется «фортяк» — сокращённо от старого «фартицер» или «фортэцел». Прежнее название сохранилось в составе словосочетания «для фортэцела», то есть для отвода глаз. Что касается «ширмача», это, по сути, синоним «щипача» и означает любого карманного вора.  Происходит этот термин от слова «ширма», что значит на арго «карман».
     В уголовный жаргон «ширма» перекочевала из тайного наречия русских торговцев вразнос — офеней или коробейников. Оттуда, кстати, в блатную феню пришли многие слова, в том числе и само название «феня» (усечённое «офеня»). Свой тайный язык коробейники называли «офенским», или «афинским» — «греческим», «нерусским», «мудрёным». Было и другое название — «аламанский» (от «Аламания» — Германия), то есть «немецкий». Как известно, «немцами» на Руси первоначально называли всех иностранцев, независимо от национальности, — «немые», не умеющие говорить (подразумевается, по-русски).
     У офеней существовал особый способ шифровки, когда в обычном слове заменялся один слог на слог «секретный», выбираемый по договорённости. Скажем, первый слог каждого слова менялся на «шу». Так в русском языке появилось словечко «шустрый», что на языке офеней значило «острый». А вот путём замены первого слога в слове «карман» на условный слог «ши» возник «ширман». Затем «ширман» по созвучию с «ширмой» утратил последнюю букву. Карман уркаганы стали называть «ширмой», а карманника — «ширмачом».
     Однако этот этимологический экскурс хотя и проясняет происхождение слова «ширмач», но не отвечает на вопрос, почему отправка Кольки на Беломорканал так обеспокоила одесского пахана. Мы, конечно, можем догадаться, что Колька был большим мастером своего дела. И всё же с чего так убиваться: разве, кроме карманников, других специальностей в уголовном мире нет?
     И вот здесь надо подчеркнуть особый статус карманника в преступном мире. В детективном романе братьев Вайнер «Эра милосердия» Володя Шарапов беседует с майором Мурашко, который борется с карманными кражами:
     «— Тут штука тонкая, настоящий щипач — всегда воровской аристократ, специалист высшей квалификации...
     — Забавно, — покачал я головой. — Я раньше думал, что карманники — это самые ничтожные воришки, низший сорт.
     — Ошибочка! — Кондрат Филимонович вздёрнул острый птичий носик. — Вот подумайте сами, какая должна быть отточенная техника, ловкость пальцев, точность движений и нервная выдержка, — какая! — глазом дабы не моргнуть и у нормального человека, который не спит, не пьяный, не под наркозом, вытащить всё из карманов! А он при этом — ни сном, ни духом».
     Действительно, элиту блатных составляли не «домушники» (квартирные жулики), не «майданники» (поездные воры), не «медвежатники» (специалисты по взлому сейфов), не мошенники-«фармазонщики» и прочая публика, а именно «щипачи».
     Особый вес приобрела эта специальность в начале 30-х годов. Для того чтобы пояснить, почему так произошло, обращусь к своей беседе с ростовчанином Владимиром Ефимовичем Пилипко, который мальчишкой застал время первой пятилетки. «Эти годы запомнились мне прежде всего не ударными вахтами, а страшнейшим голодом, который свирепствовал в стране, — вспоминал Владимир Ефимович. — На моих глазах обессилевшие люди падали и умирали прямо на улицах. Хлеб получали по карточкам. На ребенка — 300 граммов в день, на взрослого работающего члена семьи — 500. Иждивенцы в расчёт вообще не принимались».
     Мы уже вскользь говорили о постепенном введении карточной системы в стране, начиная уже с 1929 года. Но настоящие проблемы начались зимой 1930/31 года, когда украинскую деревню поразил голод. В январе 1931-го по решению Политбюро Наркомат снабжения СССР ввёл всесоюзную карточную систему на основные продукты питания и непродовольственные товары. В 1932 году голод охватил хлебородные районы Центральной России, Северного Кавказа и Казахстана, критическое положение с продовольствием усугубилось. По скудной карточной норме отпускались фактически все продовольственные товары, даже картофель. Эти события повлияли и на воровское сообщество.
     В Ростове 30-х было два самых «босяцких» района — знаменитая Богатяновка и улицы, прилегающие к Старому (тогда — Новому) базару: Воронцовская, Рождественская, Старопочтовая, Тургеневская. Но между Богатяновкой и Новым базаром была существенная разница.
     Богатяновский спуск — место «малин» (притонов), «майданов» (подпольных игорных домов), «ям» (обиталищ скупщиков краденого), тайных публичных домов. Здесь гужевалась разношёрстная уголовная братия: от «гоп-стопников» (уличных грабителей «на испуг») до опытных «шнифферов» (взломщиков). В общем, весь цвет ростовского — и не только ростовского — «дна». А вот район, примыкавший к рынку, был вотчиной людей «благородной» уголовной специальности — карманников. Они считались основными кормильцами воровского братства. «Конечно, “домушник” при удачном раскладе имел с одной квартиры больше, чем карманник мог “сработать” за неделю, а то и за месяц, — пояснял Пилипко. — Но квартирный вор “молотит” не каждый день. Опытный “домушник” “бомбит” по точной наводке, подолгу высматривает каждую “хату”, намечает пути отхода и прочее. Да и “скокари”, “работающие” без предварительной подготовки, всё равно должны вычислить объект наиболее безопасный — а для этого тоже надо “порысачить”. А у “щипача” каждый день — верный заработок.  Такого не было, чтобы чего-нибудь не “напхнул” (украл): кто деньги, кто — “бимбер” (часы на цепочке), а в основном — хлебные карточки».
Володя Пилипко жил рядом с базаром и хорошо знал многих мастеров «карманной тяги». Они с приятелями были в те поры совсем малолетками, лет по восемь-десять, а «щипачи» — парни от восемнадцати до двадцати пяти годков: Володя Сильва, Володя Кузнец, Гомошка, братья Василий и Александр Шумаки... Дружба ребят с карманниками была не бескорыстной. «Щипачам» пацаны были нужны как воздух. В СССР существовала так называемая «пятидневка», то есть пять выходных в месяц: обычно 6, 12, 18, 24 и 30 числа. Эти дни были для карманников настоящим праздником: каждый умудрялся «напхнуть» в день от 10 до 20 хлебных карточек! Но украсть — полдела. А куда дальше девать? Сунешься с таким «букетом» — вмиг повяжут. Вот тут на помощь приходили мальчишки. Каждый из них мог отоварить хлеб по пяти-шести карточкам (как бы на всю семью, а семьи в ту пору часто были многодетные). За это пацан получал от уркагана так называемого «птенца», или «птюху», — ломоть от пайки, горбушку. А то и «довесок» — кусочек пайки, который докладывали на весы, если не хватало нескольких десятков граммов. Благодаря этим «птюхам» воронцовская, тургеневская, рождественская ребятня кормилась от пуза. А «отоваренный» ребятами хлеб сбывался через чёрный рынок и каждый день приносил хорошие деньги в воровскую кассу.
     Разумеется, «ширмачи» «втыкали» не только в очередях за хлебом. Были ещё колхозные рынки, пришедшие на смену крестьянским, закрытым во время первой пятилетки. Уже в мае 1932 года (когда Колька вкалывал на Беломорканале) рынки и базары возрождаются правительственным указом: необходимо оживить поток продукции из деревни в город, который грозил совершенно иссякнуть. Поначалу вести торговлю разрешалось только крестьянам и сельским кустарям, но вскоре часть таких рынков превратилась и в «барахолки», где люди могли продать что-то из личных вещей. Государство смотрело на это сквозь пальцы. Борьба с «чуждыми элементами» породила огромную армию «лишенцев», то есть людей, лишённых всяких прав, в том числе права на работу, а те, кто не работали, не получали и продуктовых карточек и вынуждены были существовать, распродавая своё имущество.
     Вне карточной системы действовали и торгсины — магазины Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами. Сеть специализированных торговых предприятий по обслуживанию иностранных граждан (Торгсин) открылась в СССР 5 июля 1931 года согласно постановлению, подписанному председателем Совнаркома В.М.Молотовым. Предполагалось, что здесь богатые дяди и тёти из стран «загнивающего капитализма» будут оставлять свою валюту, так нужную Республике Советов. В новых магазинах продавали всё, чего нельзя было купить в другом месте — от чёрной икры до костюма «в ёлочку» (причём достаточно дёшево). Иностранцев явно не хватало, и с осени 1931 года торгсины открыли двери для простого советского обывателя. Власть разрешила гражданам сдавать драгоценности и антиквариат, а взамен получать особые чеки, по которым можно купить на соответствующую сумму продовольствие или одежду в торгсиновских магазинах. Правда, все «безделушки» оплачивались как «драгоценный лом», то есть лишь по весу металла или камней, независимо от их художественной ценности. Золотой орден екатерининских времён определялся как «зубное золото», серебряная римская монета приравнивалась к советскому полтиннику.
     Параллельно проводили кампании «за валюту» и «за золото», хватая «недорезанных буржуев» и тупо выбивая из них остатки былой роскоши. Когда же «лишенцев» выпотрошили до основания, им милостиво позволили торговать на барахолках всем, что осталось. И вот тут наступало раздолье для заботливых рук «щипачей», «мывших» как продавцов, так и покупателей...
     Полученные деньги блатные могли тратить со вкусом. Для обывателя с тугим кошельком даже в голодную пору первых пятилеток было, где разгуляться. Во-первых, на тех же рынках и барахолках. Цены на продукты здесь, конечно, кусались: если в обычном магазине по карточкам мясо стоило 2 рубля за килограмм, то на московском рынке — 10–11 рублей; за килограмм картофеля надо было выложить 1 рубль, в то время как государственная цена на него составляла 18 копеек. Но «честный жулик» на такие мелочи внимания не обращал: не хватит «бабок» — ещё украдём! Во-вторых, в торгсинах, если удавалось «сработать» драгоценности или валюту. Также с конца 1929 года в стране действовали коммерческие магазины: государственные предприятия торговли, где товары продавались без карточек, но по очень высоким ценам, превышавшим государственные вдвое, втрое, а то и вчетверо. К примеру, в 1931 году туфли, стоившие в обычном магазине 11–12 рублей, в коммерческом продавались по 30–40 рублей.  Так ведь в обычном магазине даже самую дрянную обувь можно было приобрести только если повезёт, да ещё с боем! А в коммерческом — без проблем, были бы деньги. Неудивительно, что к 1934 году доля коммерческих магазинов составила более четверти от общего государственного товаро-оборота.
     Короче, именно карманники позволяли сытно жить всему воровскому обществу, не только обеспечивая себя, но и наполняя общую кассу. Поневоле запоёшь: «Мы пропадём без Кольки-Ширмача»!

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

«Шансон - Портал» основан 3 сентября 2000 года.
Свои замечания и предложения направляйте администратору «Шансон - Портала» на e-mail
Мнение авторов публикаций может не совпадать с мнением создателей наших сайтов. При использовании текстовых, звуковых,
фото и видео материалов «Шансон - Портала» - гиперссылка на www.shanson.org обязательна.
© 2000 - 2017 www.shanson.org «Шансон - Портал»

QR code

Designed by Shanson Portal
rss