Внимание! Регистрация на наш форум временно приостановлена. Для связи с администратором, используйте функцию "Обратная связь".

ШАНСОН - ПОРТАЛ Шансон - Портал - Галерея

ШАНСОН - ПОРТАЛ - ФОРУМ



Loading






Вернуться   Шансон - Портал - форум > Русский шансон > Александр Вертинский

Александр Вертинский Обсуждаем творчество Александра Вертинского. Поиск редких записей и других материалов

Ответ
 
Опции темы
  #1  
Старый 22.05.2010, 11:20
Аватар для haim1961
haim1961 haim1961 вне форума
Модератор
Ветеран форума
 
Регистрация: 29.01.2008
Адрес: Израиль.г Нетания
Сообщений: 2,147
По умолчанию Черный Пьеро - Александр Вертинский

Черный Пьеро - Александр Вертинский




В конце XIX века родиться вне брака означало получить много проблем в будущем и не получить практически никаких прав.
Тем более если дело происходило в Киеве, который до революции считался столпом православия и оплотом благочестия Российской империи.
Еще хуже, если внебрачный ребенок появлялся в результате мезальянса — у представителей разных сословий, как это и случилось с Александром Вертинским.


Его отец, Николай Петрович Вертинский, происходил из бедной семьи мелкого железнодорожного служащего и прачки. Тем не менее Николай сделал блистательную карьеру — окончив юридический факультет, он занялся частной практикой и через несколько лет снискал славу самого удачливого в городе адвоката. Кроме того, Вертинский занимался и журналистикой — в газете «Киевское слово» он публиковал судебные фельетоны под псевдонимом Граф Нивер.
На одном из светских раутов он познакомился с юной Женечкой — Евгенией Степановной Скалацкой, дочерью главы городского дворянского собрания. Между ними вспыхнул роман, который они тщательно скрывали, ведь к тому времени Вертинский уже был женат. А вскоре великосветский Киев потряс скандал — Евгения родила от своего любовника дочь Надю. Надо сказать, что семья так никогда и не простила ей этого «падения». В данной ситуации Николай Петрович повел себя благородно: он предложил Женечке стать его супругой, для чего, правда, ему необходимо было официально расторгнуть предыдущий брак. Но жена наотрез отказалась дать ему развод, и Вертинский в итоге стал жить на два дома, сняв для любовницы с дочкой небольшой дом №43 на Владимирской улице.
Именно в этом доме 21 марта 1889 года появился на свет Саша Вертинский. Так же как и Надя, он был внебрачным ребенком, и это «клеймо внебрачности» стало для Александра Вертинского, по его мнению, неким метафизическим вектором будущей судьбы и карьеры. Он словно навсегда остался «вне брака» по отношению ко всей эстраде первой половины XX века.
Родителей своих Александр практически не запомнил.



Когда мальчику было три года, его мать Евгения Степановна внезапно умерла — после неудачной «женской операции», результатом которой стало заражение крови. Сашу взяла на воспитание старшая сестра матери, Мария Степановна, Надя осталась жить с отцом.
Николай Петрович так и не смог пережить смерть Женечки. Сам не свой от горя, он практически отошел от дел и долгие часы проводил на кладбище у ее могилы. В 1894 году у него началась скоротечная чахотка, и буквально в течение нескольких дней Вертинский-старший скончался.
Осиротевшие дети стали жить в разных городах: Надю взяла в семью другая тетка, Лидия Степановна. При этом Саше через некоторое время сказали, что его сестра умерла, как и родители, и отныне он на свете один.
Его воспитанием занималась тетка Мария, которая считала Сашиного отца «соблазнителем» сестры и виновником ее падения". На любые вопросы об отце мальчик слышал в ответ: "Твой отец — негодяй! " Но Саша не верил ей — он помнил, как на отпевание в Георгиевский храм пришли тысячи людей — вдов, рабочих, нищих студентов, чьи дела адвокат Вертинский вел безвозмездно. Он помнил, как эти люди на руках отнесли гроб его отца на кладбище.
У Марии Степановны были своеобразные представления о воспитании мальчиков. Она била племянника за малейшую провинность, запрещала ему гулять, играть с друзьями, кататься на санках. В ответ Саша забросил занятия в аристократической 1-й гимназии (где в то время учились Михаил Булгаков и Константин Паустовский), и занялся совсем не богоугодным делом: начал подворовывать деньги из Киево-Печерской лавры. Там, в лаврских пещерах, паломники клали на святые мощи медяки, а Саша с приятелями, делая вид, что целуют святыню, собирали губами эти монетки. "Из пещер мы выходили с карманами, набитыми деньгами, и сразу накупали пирожных, конфет, папирос... " — позже вспоминал Вертинский в своей книге "Дорогой длинною... ".
Однажды их поймали с поличным... Скандал был на весь город. Из гимназии Александра выгнали с позором, а дома тетка почти до полусмерти избила его тяжелой казацкой нагайкой. Много лет спустя Вертинский вспоминал, что тогда, лежа ночами на сундуке в передней, он мечтал только об одном — как обольет керосином теткину кровать и подожжет. Но и после столь сурового наказания Саша не перестал воровать. «Как из меня не вышел преступник, до сих пор понять не могу. По всем законам логики, я должен был стать преступником», — позже писал Вертинский.
Возможно, интерес к музыке и театральному искусству, проявившийся у Саши уже в детстве, спас его от этой участи. «По субботам и церковным праздникам в нашей гимназической церкви пел хор, составленный из учеников», — вспоминал Вертинский. Поначалу он только слушал, потом стал подпевать, даже ходил на репетиции, но в хор Сашу так и не взяли — о нем шла дурная слава воришки и хулигана. Тогда Вертинский решил попробовать свои силы в театре. В то время в «Контрактовом зале» на Подоле устраивались любительские спектакли, где могли принять участие все, кто желал почувствовать себя актером.
Правда, первая «настоящая» роль Вертинского завершилась провалом. Он играл слугу, который должен был крикнуть одно единственное слово: "Император! ". Но когда картавый от природы Александр выкрикнул: "Импеятой! ", публика в зале покатилась со смеху, и дебютанта выставили со сцены. Кстати, Вертинский до самой смерти так и не научился выговаривать букву «р», из-за чего, много лет спустя, Станиславский отказался принимать его в Художественный театр.
Увлечение театром дорого обошлось Александру. Когда тетка узнала, что ее племянник продолжает воровать деньги, чтобы покупать билеты на спектакли, она запретила слуге пускать его в дом. И Вертинский стал ночевать в чужих подъездах, на лавках в парке, в садовых беседках. На жизнь он зарабатывал чем придется: продавал открытки, грузил арбузы на Днепре, работал корректором в типографии и даже какое-то время прослужил помощником бухгалтера в гостинице «Европейская», откуда его, правда, вскоре выгнали.



И тут судьба Вертинского сделала неожиданный счастливый поворот — однажды его в своем подъезде подобрала Софья Николаевна Зелинская, бывшая подруга его матери и преподавательница женской гимназии Киева. Она пригласила его к себе в дом, позна­комила с цветом киевской интеллигенции — Николаем Бердяевым, Марком Шагалом, Натаном Альтманом. Под влиянием новых знакомых Вертинский попробовал заниматься журналистикой. Он написал несколько рецензий на выступления артистов для газеты «Киевская неделя», издал несколько рассказов. На гонорары от публикаций Александр купил подержанный фрак и влился в ряды киевской богемы, изображая из себя циничного скептика, далекого от мира.
Именно там, в подвальных кабачках Крещатика, где собирались молодые люди артистических наклонностей, он придумал свою первый «фирменный знак»: живой цветок, продетый в петлицу фрака. Каждый день — новый. ъ
В возрасте 18 лет Вертинский неожиданно заявил всем друзьям и знакомым, что ему «смертельно надоел» Киев и он отправляется покорять Москву. Едва ли не каждый знакомый задал ему вопрос: "Почему именно Москву, а не столицу — Санкт-Петербург?" Но Вертинский никому не стал объяснять, что именно там случайно нашлась его якобы умершая сестра Надя, которая тоже стала актрисой.
Именно сестра и помогла Александру «встать на ноги» и освоиться в незнакомом городе, обеспечив его работой на первое время: Вертинский должен был давать купеческим дочкам уроки сценического мастерства. Однажды, ожидая Надежду в скверике перед Театром миниатюр, он случайно обратил на себя внимание Марии Александровны Арцыбушевой — владелицы этого театра.
"Увидев меня среди актеров, — вспоминал Вертинский в книге "Дорогой длинною...", — она как-то вскользь заметила:
— Что вы шляетесь без дела, молодой человек? Шли бы лучше в актеры, ко мне в театр!
— Но я же не актер! — возразил я. — Я ничего, собственно, не умею.
— Не умеете, так научитесь!
— А сколько я буду получать за это? — деловито спросил я.
Она расхохоталась:
— Получать?! Вы что? В своем уме? Спросите лучше, сколько я с вас буду брать за то, чтобы сделать из вас человека.
Я моментально скис.
Заметив это, Мария Александровна чуть подобрела:
— Ни о каком жаловании не может быть и речи, но в три часа мы садимся обедать. Борщ и котлеты у нас всегда найдутся. Вы можете обедать с нами.
Что же мне оставалось делать? Я согласился. Таким образом, моим первым „жалованием“ в театре были борщ и котлеты».



В Театре миниатюр ему поручили номер, называвшийся «Танго»: Вертинский, стоя у кулис, пел песенку — пародию на исполняемый на сцене довольно эротичный танец. За что он удостоился одной строчки в рецензии от критика газеты «Русское слово»: «Остроумный и жеманный Александр Вертинский».
"Этого было достаточно, чтобы я «задрал нос» и чтоб все наши актеры возненавидели меня моментально, — писал Вертинский. — Но уже было поздно. Успех мой шагал сам по себе, меня приглашали на вечера. А иногда даже писали обо мне. Марье Александровне пришлось дать мне наконец «жалование» двадцать пять рублей в месяц, что при «борще и котлетах» уже являлось базисом, на котором можно было разворачиваться... "
В 1912 году Вертинский дебютировал и в кино. Он сыграл ангела в фильме, который снимал Илья Толстой по рассказу своего отца "Чем люди живы? ".
Сам Александр Николаевич позже описал свой дебют так: "Эту роль никто не хотел играть, потому что ангел должен был по ходу картины упасть в настоящий снег, к тому же совершенно голым. А зима была суровая. Стоял декабрь. За обедом у Ханжонкова Илья Толстой предложил эту роль Мозжухину, но тот со смехом отказался: «Во-первых, во мне нет ничего „ангельского“, а во-вторых, меня не устраивает получить воспаление легких», — ответил он. Толстой предложил роль мне. Из молодечества и чтобы задеть Ивана, я согласился. Актеры смотрели на меня как на сумасшедшего. Их шуткам не было конца, но я презрительно отмалчивался, изображая из себя героя".
Эта эпизодическая роль дала Вертинскому пропуск в мир московской богемы — и Александр сделал все, чтобы стать одним из самых ярких и запоминающихся ее представителей. Он мог запросто заявиться в ресторан в желтой кофте с деревянной ложкой в петлице или отправиться на прогулку по Тверскому бульвару в нелепой куртке с помпонами вместо пуговиц, с набеленным по-клоунски лицом и моноклем в глазу.
С кинематографом связана и первая любовь Вертинского — Вера Холодная, «звезда» русского немого кино. К моменту их знакомства актриса уже была замужем, но Александр на протяжении нескольких лет не оставлял попыток добиться ее благосклонности, посвящая ей свои первые песни — «Маленький креольчик», «За кулисами». Когда же стало ясно, что взаимности не будет, Вертинский словно заочно отпел свою возлюбленную, посвятив ей одну из самых мистических своих песен — «Ваши пальцы пахнут ладаном». Через три года молодая актриса действительно скончалась при весьма загадочных обстоятельствах.
В 1913 году в кругу своих театрально-кинематографических знакомых Александр впервые попробовал кокаин — в то время это было крайне модно.



"Все увлекались им, — позже писал Вертинский. — Актеры носили в жилетном кармане пузырьки и «заряжались» перед каждым выходом на сцену. Актрисы носили его в пудреницах и нюхали также; поэты, художники перебивались случайными понюшками, одолженными у других, ибо на свой кокаин у них не было денег... Не помню уже, кто дал мне первый раз понюхать ко­каин, но пристрастился я к нему довольно быстро. Сперва нюхал понемножечку, потом все больше и чаще. После первой понюшки на короткое время ваши мозги как бы прояснялись, вы чувствовали необычайный подъем, ясность, бодрость, смелость, дерзание... Вы улыбались самому себе, своим мыслям, новым и неожиданным, глубочайшим по содержанию. Продолжалось это десять минут. Через четверть часа кокаин ослабевал... Вы бросались к бумаге, пробовали записать эти мысли... Утром же, прочитав написанное, вы убеждались, что все это бред! Передать свои ощущения вам не удалось! Вы брали вторую понюшку. Она опять подбадривала вас на несколько минут, но уже меньше. Дальше, все учащающие понюшки, вы доходили до степени полного отупения. Тогда вы умолкали. И так и сидели, белый как смерть, с кроваво красными губами, кусая их до боли... Конечно, ни к чему хорошему это привести не могло. Во-первых, кокаин разъедал слизистую оболочку носа, и у многих из нас носы уже обмякли, и выглядели ужасно, а, во-вторых, кокаин почти не действовал и не давал ничего, кроме удручающего, безнадежного отчаяния. Полного омертвления всех чувств. Равнодушия ко всему окружающему... А тут еще и галлюцинации... Я жил в мире призраков! Помню, однажды я вышел на Тверскую и увидел совершенно ясно, как Пушкин сошел с своего пьедестала и, тяжело шагая, направился к остановке трамвая... Тогда я понял, что просто сошел с ума. И первый раз в жизни я испугался. Мне стало страшно! Что же будет дальше? Сумасшедший дом? Смерть? Паралич сердца?.. "
Еще одним потрясением для Вертинского стала смерть его сестры Надежды, которая тоже была заядлой кокаинисткой. Обстоятельства ее гибели неизвестны, хотя до наших дней сохранился старый номер журнала «Театр и искусство» за 1914 год, в котором помещена крохотная заметка: «Известная москвичам артистка Н.Н. Вертинская отравилась в Петрограде кокаином. Причина — неудачно сложившаяся личная жизнь».
Спасаясь от наркотического дурмана, Вертинский оборвал все свои связи в артистическом мире и решил пойти добровольцем на фронт. О том, как это получилось, много лет спустя написала его дочь, Анастасия Вертинская:
"Отец увидел толпу людей возле особняка купеческой дочери Марии Морозовой на Арбате. Это с вокзала привезли раненых. Их выносили на носилках из карет, а в доме уже работали доктора. Отец просто подошел и стал помогать. Врач присмотрелся к высокому пареньку и позвал к себе в перевязочную — разматывать грязные бинты и промывать раны.
— Почему именно меня? — спросит Вертинский позднее.
И услышит:
— Руки мне твои понравились. Тонкие, длинные, артистичные пальцы. Чувствительные. Такие не сделают больно.

Смотри продолжение.
__________________
"МИР НА ФОРУМЕ"


Ответить с цитированием
  #2  
Старый 22.05.2010, 11:24
Аватар для haim1961
haim1961 haim1961 вне форума
Модератор
Ветеран форума
 
Регистрация: 29.01.2008
Адрес: Израиль.г Нетания
Сообщений: 2,147
По умолчанию



За неспешной работой прошла ночь, другая, третья... Парень едва держался на ногах, но духом не падал, и в перевязочной ему нравилось. Врач, поняв, что с помощником повезло, стал учить его «фирменному» бинтованию. Вертинский успевал читать раненым, писать за них письма домой, присутствовал на операциях, которые делал знаменитый московский хирург Холин; запоминал, как мягко, но уверенно работает тот с инструментом... "
Через несколько дней Вертинский был официально принят санитаром на 68-й поезд Всероссийского союза городов, который с 1914 по 1916 годы курсировал между передовой и Москвой. Словно стесняясь своего актерского прошлого, он решил скрыться за псевдонимом «Брат Пьеро» — когда-то этот образ принес ему славу в Театре миниатюр, пусть поможет и на войне.
"Вскоре отец до того набил руку, освоил перевязочную технику, что без конца удивлял ловкостью, быстротой и чистотой работы, — писала Анастасия Александровна. — Выносливый, высокий, он мог ночами стоять в перевязочной, о его руках ходили легенды, а единственный поездной врач Зайдис говорил: «Твои руки, Пьероша, священные. Ты должен их беречь, в перевязочной же не имеешь права дотрагиваться до посторонних предметов».
Каждые 5 часов менялись сестры, а заменить Вертинского было некому — как-то раз ему пришлось проработать почти двое суток подряд. В поезде велась книга, в которую записывалась каждая перевязка. Вертинский работал только на тяжелых операциях. Когда он закончил службу на поезде, а это произошло в 1916 году, на его счету было 35 тысяч перевязок.
Уже ближе к концу своей службы Александру Вертинскому приснился странный сон, который он любил пересказывать всем своим близким.
«Будто бы стою я на залитой солнцем лесной поляне, — рассказывал он своей дочке Анастасии, — а на той поляне сам Бог вершит суд над людьми.
— Кто этот брат Пьеро? — вдруг спросил Творец у дежурного ангела.
— Начинающий актер.
— А как его настоящая фамилия?
— Вертинский.
— Этот актер сделал 35 тысяч перевязок, — помолчав, сказал Бог. — Умножьте перевязки на миллион и верните ему в аплодисментах».



Сон оказался пророческим — всемирная слава к Вертинскому пришла буквально сразу же по его возвращении в Москву.
В 1916 году он пришел в арцыбушевский Театр миниатюр и предложил свой новый оригинальный номер «Песенки Пьеро».
На этот раз никакой жеманности, никаких дурацких и пошлых шуток, все очень строго и аскетично.
«От страха перед публикой, боясь „своего“ лица, я делал сильно условный грим: свинцовые белила, тушь, ярко-красный рот. Чтобы спрятать смущение и робость, я пел в таинственном „лунном“ полумраке» — так описывал свои выступления Вертинский в книге "Дорогой длинною... ".
Образ черного Пьеро, появившийся позднее, был иным: мертвенно-белый грим на лице заменила маска-домино, белый костюм Пьеро заменило совершенно черное одеяние, на котором ярко выделялся белый шейный платок.
Но самое главное — иным было и содержание песен, так называемых «ариеток».
Новый Пьеро вместо романтических или (как можно было ожидать от фронтовика) военных песен стал рассказывать глубоко личные истории. Простые песни вроде «Безноженьки» — про девочку-калеку, которая спит на кладбище и видит, как «добрый и ласковый Боженька» приклеил ей во сне «ноги — большие и новые»... Публика была шокирована: о таком раньше не то чтобы петь, но и говорить вслух было не принято. Но мировая война перевернула все, и старые романсы с их «грезами» и «розами», «соловьями» и «лунными ночами» стали казаться какой-то невообразимой фальшью, ничего не стоящей мишурой.
"Помню, я сидел на концерте Собинова и думал: «...О чем он поет? Ведь это уже стертые слова! Они ничего не говорят ни уму, ни сердцу», — вспоминал Александр Николаевич.



Вертинский не имел музыкальной подготовки и даже не знал нотной грамоты, но именно он придумал новые законы жанра, основан­ные на двух простых вещах: на правде и на вере в мечту. Поэтому он и пел о далеких сингапурах, лиловых неграх, бедных горничных и несчастных солдатиках. И эти песни оказались близки всем слоям, сословиям и классам смертельно уставшей империи.
К началу 17-го года Вертинский объехал уже всю Россию, а его первый бенефис в Петербурге состоялся 25 октября 1917 года — как раз в тот вечер, когда революционные матросы взяли Зимний дворец. Несомненно, в этом совпадении можно найти немало скрытого символизма, ведь именно в этот вечер на смену «Грустному Пьеро» явились буйные и жестокие революционные «арлекино».
Говорят, когда уже после Октябрьского переворота Вертинский написал свой самый известный романс «Я не знаю, кому и зачем это нужно» — о гибели трехсот московских юнкеров, его вызвали в ЧК.
"Вы же не можете запретить мне их жалеть! " — пытался он как-то оправдаться.
В ответ на это он услышал: "Надо будет — и дышать запретим!"
Но Вертинский уехал не сразу — до самого конца 1919 года он гастролировал по России, давая концерты солдатам Добровольческой армии. В конце концов судьба привела его на борт парохода «Великий князь Александр Михайлович», на котором остатки Белой армии спешно эвакуировались в Константинополь. Впрочем, в Константинополе Вертинский надолго не задержался. С помощью знакомого еще по Москве театрального администратора он смог обзавестись новым паспортом на имя «греческого подданного Александра Вертидиса». Под этим именем он отправился в Европу: в Румынию, оттуда в Польшу, Германию, Австрию, Францию и Бельгию, выступая как в третьесортных кабаре и шантанах, так и в первоклассных ресторанах. Долгое время Вертинский прожил в Америке, где его концерты всегда проходили с неизменным успехом. Однако, чтобы овладеть действительно «широкой публикой», нужно было переходить на английский язык, от чего Александр Николаевич решительно отказался.
«Чтобы понять нюансы моих песен и переживать их, — сказал он как-то в одном из интервью, — необходимо знание русского языка... Я буквально ощущаю каждое слово на вкус и, когда пою его, то беру все, что можно от него взять. В этом основа и исток моего искусства».
Чтобы быть поближе к русской аудитории, он и отправился в Шанхай, где была большая русская колония. Безусловно, тогда он не предполагал, что из-за начавшейся Второй мировой войны ему придется остаться в Китае на восемь долгих лет.
О «китайском» периоде Вертинского вспоминала тогда начинающая журналистка, впоследствии известная писательница Наталья Ильина. Она познакомилась с Вертинским в кабаре «Ренессанс», где в строгом черном костюме, безупречно элегантный, артист пел под аккомпанемент двух гитар «Очи черные» и другие романсы — обычный «заигранный эмигрантский репертуар».



«Отработав в прокуренном кабаре среди танцующих пар, — писала Ильина, — он шел в смежный ресторанный зал и коротал там время с друзьями, а иногда и вовсе незнако­мыми людьми, наперебой приглашавшими его за свой столик. Потом он нередко ехал в другое кабаре. Требовалась железная выносливость, чтобы вести ту жизнь, которую вел Вертинский в Шанхае».
Здесь же, в Шанхае, произошло событие, изменившее всю его дальнейшую жизнь. Весной 1940 года на Пасхальный вечер в кабаре «Ренессанс» пришла с друзьями зеленоглазая красавица, семнадцатилетняя Лидия Циргвава.
"До этого я знала Вертинского только по пластинкам и была его поклонницей, но никогда его самого не видела, — много лет спустя вспоминала она. — На меня его выступление произвело огромное впечатление. Его тонкие, изумительные и выразительно пластичные руки, его манера кланяться — всегда чуть небрежно, чуть свысока. Слова его песен, где каждое слово и фраза, произнесенные им, звучали так красиво и изысканно. Я еще никогда не слышала, чтобы так красиво звучала русская речь, слова поражали своей богатой интонацией. Я была очарована и захвачена в сладкий плен. Но в этот миг я не испытывала к нему ничего, кроме... жалости. Я была юна, неопытна, совсем не знала жизни, но мне захотелось защитить его. И всю мою неразбуженную неж­ность и любовь я готова была отдать ему. Отдать с радостью. Потому что никого прекраснее его нет. И никогда в моей жизни не будет... По счастливой случайности, за нашим столиком сидели его знакомые. Он подошел. Нас по­знакомили. Я сказала: «Садитесь, Александр Николаевич».
Он сел — и потом не раз говорил: «Сел — и навсегда».
Влечение было обоюдным.
Надо сказать, что Вертинскому вовсе не были чужды легкие и необременительные отношения с поклонницами.
Обладая удивительно влюбчивым характером, он страстно ухаживал за многими женщинами, бурно переживал разрывы, а однажды даже женился. Произошло это в 1924 году в Берлине, когда Вертинский предложил руку и сердце некой Рахили Потоцкой из богатой еврейской семьи. К сожалению, жизнь молодых с самого начала не заладилась, уже через несколько месяцев после свадьбы новобрачные подали на развод, и после этой неудачи Вертинский предпочитал не заводить серьезных отношений.
Но вот с Лидией все было по-другому.
Дочь советского подданного, грузина Владимира Константиновича Циргвава, служившего в управлении Китайско-Восточной железной дороги, Лидия была непохожа на женщин, с которыми Вертинский был знаком прежде.
«Она у меня, как иконка — навсегда. Навсегда» — так начал Вертинский стихотворение, посвященное своей будущей жене.
"Моя дорогая Лилочка, Вы для меня — самое дорогое, самое любимое, самое светлое, что есть в моей жизни, — писал он в своих письмах. — Вы — моя любовь. Вы — ангел. Вы — невеста!.. Вы — самая красивая на свете. Самая неж­ная, самая чистая. И все должно быть для Вас, даже мое искусство. Даже мои песни и вся моя жизнь. Помните, что Вы — мое «Спасенье», что Вас послал Бог, и не обижайте меня, «усталого и замученного».



В апреле 1942 года брак Вертинского и Лидии Циргвава был зарегистрирован в советском посольстве в Японии, в Токио. «Бракосочетание состоялось в Кафедральном православном соборе, — писала Лидия Вертинская. — Были белое платье, фата, взволнованный жених, цветы, пел хор. Весь русский Шанхай пришел на нашу свадьбу».
Вскоре у молодоженов родилась дочь Марианна, а спустя еще полтора года — вторая дочка, Анастасия.
Между этими двумя счастливыми событиями произошло еще одно, о котором Александр Николаевич мечтал вот уже несколько лет: ему разрешили вернуться в СССР. Вообще-то переговоры о возвращении Вертинского велись еще с 1936 года, причем именно по инициативе советского правительства. Дело в том, что такой поступок артиста с мировым именем был на тот момент очень выгоден для поднятия престижа Страны Советов. Для работы по возвращению «заблудших» был создан специальный главк Наркомата иностранных дел. К примеру, Куприна обхаживали два года, поселили в шикарной усадьбе, обеспечили целую серию встреч с восторженными поклонниками... Но вот с Вертинским решение вопроса почему-то все время откладывалось — то ли сам Александр Николаевич не слишком настаивал, то ли постоянная «текучка» кадров в Наркоминделе мешала нормальной работе — неизвестно, но окончательного ответа Вертинскому пришлось ждать целых семь лет.
Лидия Вертинская вспоминала в своей книге: "Война в России всколыхнула в нас, русских, любовь к Родине и тревогу о ее судьбе. Александр Николаевич горячо убеждал меня ехать в Россию и быть с Родиной в тяжелый для нее час. Я тоже стала об этом мечтать. Он написал письмо Вячеславу Михайловичу Молотову. Просил простить его и пустить домой, в Россию, обещал служить Родине до конца своих дней. Письмо В.М. Молотову повез из Шанхая в Москву посольский чиновник, сочувственно относившийся к Вертинскому. Через два месяца пришел положительный ответ и визы... На станции Отпор нас встречали представители нашего консульства, но, между прочим, к Александру Николаевичу все равно подошел пограничник и строго спросил, сколько он везет костюмов. Он ответил, что у него три костюма, из которых один на нем, еще один концертный фрак и один смокинг. Выслушав ответ, пограничник неодобрительно покачал головой, а Вертинский стоял с виноватым лицом... Затем мы приехали в Читу. Город был суровый. Мороз. Стужа. Помню, когда я впервые вышла из гостиницы на улицу, то было ощущение, что меня окунули в котел с кипятком. Гостиницу еле отапливали, воды почти не было, по стенам ползали клопы. В гостинице было много военных. А из Москвы в Читу пришла телеграмма в местную филармонию с распоряжением, чтобы артист Вертинский дал несколько концертов в Чите. И администратор, который занимался нами, увидев, как мы с маленьким ребенком замерзаем в номере, предложил переехать к нему. Мы с благодарностью согласились. Его семья занимала две комнаты в коммунальной квартире. Вещей оказалось много, и мы разместили их в прихожей и в общей кухне. Кое-что у нас тут же «конфисковали», но мне было очень жаль только теплые шерстяные носки, которые я связала для Александра Николаевича. Тем временем Александр Николаевич осмотрел зал филармонии, нашел пианиста и стал репетировать. Вертинский спел четыре концерта. Зал был переполнен. Прием и успех были блестящие!"
Кстати, именно тогда Вертинский первый раз в жизни отпраздновал день своего рождения.
"Будучи круглым сиротой, он никогда не праздновал свой день рождения, — писала Лидия Вертинская. — В семье, где он жил, никто не отмечал этот день... Поэтому, приехав на Родину, я решила возместить Александру Николаевичу за все потерянные дни рождения. Жили мы тогда еще в гостинице «Метрополь». Мы договорились с дирекцией гостиницы снять на вечер малый банкетный зал. Заказали прекрасный ужин и вина и пригласили гостей. Пригласили всех, с кем успели познакомиться и подружиться. Пришли актеры театров и кино, писатели, поэты, художники и добрые знакомые и поклонники Вертинского. Среди гостей был у нас Дмитрий Шостакович с женой. Он подарил Вертинскому партитуру Седьмой симфонии с дарственной надписью... "



Вертинский прожил на родине еще 14 лет, но эту жизнь никак нельзя было назвать свободной и полноценной.
Нет, его не преследовали, но и не давали «дышать полной грудью», обращаясь с ним как с музейным экспонатом.
Случай уникальный — так, в 1951 году Вертинский был награжден Сталинской премией (за роль католического кардинала в фильме Михаила Калатозова «Заговор обреченных»), но в то же время из ста с лишним песен из его репертуара к исполнению в СССР было допущено не более тридцати, и на каждом концерте присутствовали цензоры. Концерты в Москве и Ленинграде были неофициально запрещены, на радио его никогда не приглашали, но в то же время его песни знали все.
Отчаявшись, он написал два сверхпатриотических, по советским меркам, стихотворения, и отправил стихи Поскребышеву, сталинскому секретарю, вместе с письмом, где спрашивал, может ли он чувствовать себя своим на вновь обретенной Родине.
«Обо мне не пишут и не говорят ни слова, как будто меня нет в стране, — писал он вождю. — Газетчики и журналисты говорят „нет сигнала“. Вероятно, его и не будет. А между тем я есть! И очень „есть“! Меня любит народ! (Простите мне эту смелость.) 13 лет на меня нельзя достать билета! Все это мучает меня. Я не тщеславен. У меня мировое имя, и мне к нему никто и ничего добавить не может. Но я русский человек! И советский человек. И я хочу одного — стать советским актером. Для этого я и вернулся на Родину».
Сталину оба стихотворения понравились, он лично поблагодарил Вертинского, но... даже эти стихи никто не захотел напечатать.
Почему?



Существует предположение, что советская пропагандистская машина просто не знала, как именно «подать» творчество Вертинского. Ведь каждому из знаменитых «возвращенцев» властями был заранее определен некий символ, который, как предполагалось, тот будет воплощать. Дескать, если бы вернулся Шаляпин, он стал бы символом «народного голоса». Рахманинов — певцом русского характера, Бунин — любителем родной природы...
Но какую идею мог воплотить в себе Вертинский?
Несмотря на всю простоту его «песенок», Александр Николаевич никак не помещался ни в одну простую идеологическую схему, являясь, разве что, примером самого вопиющего космополитизма: «...все равно, где бы мы ни причалили, не поднять нам усталых ресниц»... Возможно, именно поэтому Вертинскому так и не нашлось места в советской иерархии людей от искусства, и в результате его стали считать неким «археологическим экспонатом» из дореволюционной жизни.
Но несмотря на отсутствие официального признания, на цензуру и запрет выступать в Москве и Ленинграде, сам Александр Николаевич был доволен своей жизнью: «Я — живу. И живу неплохо... За четырнадцать лет я спел на родине около двух тысяч концертов. Страна наша огромна, и все же я успел побывать везде. И в Сибири, и на Урале, и в Средней Азии, и в Заполярье, и даже на Сахалине... Народ меня принимает тепло и пока не дает мне уйти со сцены».
Незадолго до своей смерти 21 мая 1957 года Вертинский все же написал о том, что было его тайной болью все последние годы, об официальном, «государственном» признании его искусства: "Через 30—40 лет меня и мое творчество вытащат из подвалов забвения и начнут во мне копаться... "
И он был прав.
Автор: Владимир Тихомиров
__________________
"МИР НА ФОРУМЕ"


Ответить с цитированием
Ответ


Здесь присутствуют: 1 (пользователей: 0 , гостей: 1)
 
Опции темы

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.

Быстрый переход


Внимание! Администрация Шансон – Портал – форума не несет ответственности за сообщения, размещенные участниками форума и за высказанные мнения в этих сообщениях. Так же администрация форума не несет ответственности за размещенные участниками форума ссылки, на какие либо материалы, расположенные на других Интернет ресурсах. Тем не менее, если Вы являетесь правообладателем материала, на который есть ссылка в каком либо сообщении Шансон – Портал – форума и считаете, что этим нарушены Ваши авторские или смежные права, сообщите пожалуйста администрации форума. Мы в кратчайшие сроки готовы удалить сообщение со ссылкой на Ваш материал, при предъявлении прав на указанный материал. Пожалуйста используйте форму обратной связи.

Powered by vBulletin® Version 3.8.4
Copyright ©2000 - 2017, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot
© Шансон - Портал - Все права защищены

Подпишитесь на нашу ленту новостей