Поиск по Шансон - Порталу >>> |
|
|
О поэзии и прозе Обсуждаем литературу всех времен |
![]() |
|
Опции темы |
#1
|
||||
|
||||
![]() Ольга Штейн .Осип Мандельштам – поэт трагической судьбы ![]() Я умер простым, А поднялся великим. И стал я гранитным, А был я живым. Б.Слуцкий Говоря о трагической судьбе поэта, невольно в голову приходят строчки малоизвестного поэта Якова Акима: «И снова сановное барство его не пускает вперед, и снова мое государство вины на себя не берет». Хотя надо признать, что какую-то толику вины относительно Осипа Мандельштама государство на себя все-таки берет, особенно в ХXI веке. В ближайшие годы в России к двум имеющимся памятникам Осипу Эмильевичу прибавятся еще два. Из российских газет: «...В Воронеже 2-го сентября 2008 года состоялось открытие памятника Осипу Мандельштаму, приуроченное к 70-летию скорбной годовщины гибели поэта. Монумент установлен в городском парке «Орленок», напротив дома 113 по улице Фридриха Энгельса, где поэт жил во время ссылки. Памятник представляет собой бронзовую фигуру поэта во весь рост с высоко поднятой головой и прижатой к сердцу рукой...». «...Скульптура необычная и колоритная, и ценна тем, соответствует образу Мандельштама – такая же шероховатая и негладкая, как и его жизнь...» Читая это сообщение, нельзя сдержать улыбку. Ох, уж эти вечные усмешки Фортуны! Парк «Орленок» – это неплохо, ведь в облике Мандельштама современники отмечали нечто птичье, а вот название улицы смахивает на плохой анекдот. К открытию памятника в Воронеже Центром духовного возрождения Черноземного края был приурочен выпуск небольшого сборника «Я около Кольцова...», состоящего из стихов, так или иначе связанных с именем поэта. Единственный до сего времени памятник поэту был установлен в 2001 году во Владивостоке, недалеко от пересыльного лагеря «Вторая речка», где он умер. Однако из-за неоднократных атак вандализма монумент был перенесен в парк городского университета. Памятник представляет поэта во весь рост с откинутой назад головой, смотрящего в небо. Третий памятник (по сообщению О.Шамфаровой) должны открыть 28 ноября в Москве, в сквере на улице Забелина, куда выходят окна дома, где Мандельштамы, бывая в Москве, останавливались у брата Александра. Памятник представляет 4 куба из базальта, их венчает голова поэта, взгляд которого устремлен в небо. На монументе будут высечены строки из самых известных стихов Мандельштама. Один из авторов проекта Елена Мунц говорит: «Мы хотели изобразить не несчастного человека, не политзаключенного, а настоящего героя, который сумел победить свою судьбу, и память о котором будет жить в веках». Четвертый памятник планируется открыть в Петербурге. Это бронзовая чаша, из которой поднимается изогнутый ствол оливкового дерева. Создала эту скульптуру амстердамская художница Ханнеке Мюнк, муж которой тоже художник-график написал немало полотен по мотивам стихов своего любимого поэта, Осипа Мандельштама. *** Осип Мандельштам по праву считается одним из самых замечательных русских поэтов XX века. Интересно, что В.Набоков, по словам М.Цветаевой, признавал в Советской России только двух поэтов – А.Ахматову и О.Мандельштама. Пастернака же не жаловал. Анна Ахматова в своих воспоминаниях о поэте написала: «Мы все знаем истоки Пушкина и Блока, но кто укажет, откуда донеслась до нас эта новая божественная гармония, которую мы называем стихами Осипа Мандельштама». На ее воспоминания я буду неоднократно ссылаться. Сам поэт в 1914 году изложил свое поэтическое кредо: Я получил блаженное наследство – Чужих певцов блуждающие сны: Свое родство и скудное соседство Мы презирать заведомо вольны. И не одно сокровище, быть может, Минуя внуков, к правнукам уйдет, И снова скальд чужую песню сложит, И как свою произнесет. А позднее, в 20-ые годы, в своей замечательной прозе Мандельштам написал: «Современная русская поэзия не свалилась с неба, а была предсказана всем поэтическим прошлым нашей страны – разве щелканьем и цоканьем Языкова не был предсказан Пастернак, и разве одного этого примера недостаточно, чтобы показать, как поэтические батареи разговаривают друг с другом перекидным огнем, нимало не смущаясь равнодушием разделяющего их времени». Вся поэзия Мандельштама – ярчайший пример этого утверждения. Он странствует по всем измерениям времени и пространства, для него нет настоящего, прошедшего и будущего: Все было встарь, все повторится снова, И сладок нам лишь узнаванья миг. Как эти строки созвучны блоковски : «...И повторится все, как встарь...» ! По случаю избрания Блока в 1911 году Королем поэтов в коллективном послании «Мы и Блок» двадцатилетнему Мандельштаму принадлежит такие строки: Блок – король и маг порока; Боль и рок венчают Блока. Последнюю строку можно полностью отнести к судьбе самого Мандельштама. Но тогда, в далеком 1911 году, ничего не предвещало того тернового венца, который ему предстояло пронести через всю жизнь. Как метко отметил другой поэт, тогдашний ближайший друг Мандельштама Георгий Иванов: «Как-то особенно позаботилась недобрая фея, ведающая судьбами поэтов. Она дала ему самый чистый, самый ангельский дар и бросила в мир вполне голым, беззащитным, неприспособленным, – барахтайся, как можешь». И он барахтался... Судя по многочисленным воспоминаниям, по характеру Мандельштам был абсолютно противоречивым человеком. С одной стороны: самоуверенным, эгоистичным, колючим, задиристым и хорохорящимся, с другой: кротким, обаятельным и отзывчивым. Не раз вступался за собратьев по перу, пытался помочь В.Хлебникову, В.Пясту и Б.Кузину, но сам всегда оставался беспомощными неприкаянным. И еще один штрих к «портрету» Мандельштама из мемуаров И.Эренбурга: «В Феодосии он (Мандельштам) как-то собрал богатых «либералов» и строго сказал им: «На Страшном суде вас спросят, понимали ли вы поэта Мандельштама?», – и вы ответите: «Нет». Вас спросят: «Кормили ли вы его?», – и, если вы ответите: «Да», – вам многое простится». Вполне возможно, что этот эпизод – плод фантазии Эренбурга. Еще в 1913 году Мандельштам пишет: От легкой жизни мы сошли с ума; С утра вино, а вечером похмелье. Как удержать напрасное веселье, Румянец твой, о, пьяная чума? ...Мы смерти ждем, как сказочного волка... В ранних стихах Мандельштама неоднократно мелькают эти сказочные или игрушечные волки, которые в 1931 году превратятся в настоящих волкодавов: «Мне на плечи кидается век-волкодав». Впервые о Мандельштаме я услышала в 60-тые годы благодаря песне А.Галича «Возвращение на Итаку», где эпиграфом он взял строчки, поразившие меня своей неповторимой красотой и точностью: И только и света, Что в звездной колючей неправде, А жизнь промелькнет театрального капора пеной; И некому молвить: «Из табора улицы темной». Училась я тогда в Варшавском университете на филфаке, но Мандельштама, как, впрочем, и других акмеистов и символистов мы не проходили. Кумиром был Маяковский. Я стала интересоваться Мандельштамом, но мало что могла найти. Ведь стихи поэта в те годы были почти недоступны. Но то, что я смогла прочитать, навсегда осталось в моей памяти. И как это ни парадоксально, Мандельштам для меня зачастую поэт отдельных строчек, вырванных из разных стихотворений. Например: «Неужели я настоящий и действительно смерть придет?» Или: «Взять в руки целый мир, как яблоко простое». « На стекла вечности уже легло мое дыхание, мое тепло».«Нам остается только имя: чудесный звук, на долгий срок». Таких золотых крупинок, давно ставших хрестоматийными, читая Мандельштама, мы находим превеликое множество. Тут можно будет, без ложной скромности, отметить, что я как-то интуитивно почувствовала структуру творческого процесса поэта, что стихотворение у него рождалось строчками, каждая строка отдельно, и только потом возникало целое стихотворение. Об этом я узнала спустя много лет. Виктор Шкловский, большой ценитель поэзии Мандельштама, говорил: «Осип мыслит строкой. Если одна готова, передвигается к следующей. Не готова – остановка. Иногда надолго. Он движется не от стихотворения к стихотворению, а от строки к строке». Осип Эмильевич Мандельштам родился 15 января (3) 1891 года в Варшаве в еврейской, как говорилось, буржуазной семье. Детство и юность провел в Павловске и в Петербурге, где окончил Тенишевское училище, два года учился в Сорбонне и в Гейдельберге, а затем на романо-германском отделении Петербургского университета. Тема Павловска и Петербурга неразрывно вошли в плоть мандельштамовских стихов, о чем говорят их названия или начальные строчки: «Петербургские строфы», «Адмиралтейство», «В Петрополе прозрачном мы умрем», «В Петербурге мы сойдемся снова». Перечень этот можно продолжить... Первые стихи Мандельштама появились в печати в журнале «Аполлон» в конце 1909 года, когда ему было 18 лет. О первом посещении Мандельштамом редакции журнала имеется рассказ главного редактора «Аполлона» Константина Маковского, напечатанный в свое время в газете «Новое русское слово». В редакцию он явился с матерью, которая протянула Маковскому тетрадь со стихами сына и попросила, чтобы он тут же сказал, есть ли у сына талант, и стоит ли ему писать стихи или лучше заняться торговлей кожи. Стихи не произвели на редактора никакого впечатления, и он собирался отделаться от матери общими фразами,взглянув на юношу, прочел в его глазах такую мольбу, что сразу же сдался и торжественно провозгласил: «Да, сударыня, ваш сын – талант!» Вполне возможно, что, как и Эренбург, Маковский, для комического эффекта слегка приукрасил свой рассказ, говоря о торговле кожей. Мать поэта Флора Осиповна была хорошо образованной женщиной и не могла звучать, как торговка. В 1913 году выходит первый сборник стихов «Камень» тиражом в 300 экземпляров. 23 стихотворения этого сборника никак не предсказывают в нем поэта своего времени, каким Мандельштам станет через несколько лет. В них виден пессимизм, усталость, навязчивые мысли о смерти, столь свойственные молодым людям (дань символизму); они лишены ярких красок, движения, выплывают из тишины, шепота и морской пены. Мать, профессиональный музыкант, привила сыну любовь к музыке, ставшей для него неотделимой от слова. «Останься пеной, Афродита, и слово в музыку вернись», – заклинает он в «Silentium». «В музыке Осип был дома», – вспоминает Ахматова. Он считал, что и читатель в музыке тоже у себя дома. Музыка и поэзия для него в ближайшем родстве, ведь инструмент у певца и поэта один – губы. И если подлинно поется, И полной грудью, наконец, Все исчезает – Остается пространство, звезды и певец! Поэт как бы слышит музыку далеких сфер и перевоплощает ее в поэзию. Магия его стихов завораживает, мы упиваемся ими, как музыкой. И совсем необязательно доискиваться в них логического содержания. Современники Мандельштама пишут, что как чтец своих стихов он был неподражаем. Ахматова вспоминает о творческих собраниях, когда поэты читали свои стихи, «то хорошие, то заурядные, внимание рассеивается, слушаешь по обязанности, и вдруг, будто лебедь взлетает над всеми – читает Осип Мандельштам». В «Камне» он вводит нас в призрачный, прозрачный (любимейший эпитет) мир, кажущийся игрушечным. «Его стихи возникают из снов –очень своеобразных, лежащих в области искусства только» (А.Блок).Трудно выделить лучшие стихотворения «Камня», и все-таки «пальму первенства» я отдаю двум стихотворениям. Первое – это «На бледно-голубой эмали». В этом стихотворении мы явно слышим ту божественную гармонию, о которой говорила Ахматова. На бледно-голубой эмали, Какая мыслима в апреле, Березы ветви поднимали И незаметно вечерели. Узор отточенный и мелкий. Застыла тоненькая сетка, Как на фарфоровой тарелке Рисунок вычерченный метко – Когда его художник милый Выводит на стеклянной тверди, В сознании минутной силы, В забвении печальной смерти. И кто из нас не живет «В сознании минутной силы, в забвении печальной смерти»!? Второе стихотворение «Бессонница. Гомер. Тугиепаруса», изумительное тончайшее мастерство поэта – полное слияние прошлого с настоящим. А вообще, все стихи настолько совершенны, что просто невозможно выбирать. Я знаю, что для многих любителей поэзии Мандельштама «Камень» по сей день остается непревзойденным шедевром поэтического слова.«Камень» дважды переиздавался и расширился до 75 стихотворений. Хочу отметить еще одно стихотворение «Камня» «Автопортрет», которое не было напечатано при жизни поэта. В поднятьи головы крылатый Намек – но мешковат сюртук; В закрытьи глаз, в покое рук – Тайник движенья непочатый; Так вот кому летать и петь И слова пламенная ковкость – Чтоб прирожденную неловкость Врожденным ритмом одолеть! Все мемуаристы отмечали в облике поэта неестественно откинутую назад голову и птичье «закрытье век». У М.Цветаевой есть стихотворение, начинающееся словами: «Ты запрокидываешь голову»...». А ведь летать и петь – это атрибуты птиц. Известно, что художникам свойственно писать автопортреты, а тут поэт, кажется, впервые увековечил свой облик в поэзии. Кстати, в молодости Мандельштам носил бакенбарды, что придавало ему сходство с Пушкиным. Он часто бывал у своего друга Георгия Иванова. Так вот служанка Иванова, не влюбившая Мандельштама, ворчала: «Мало того, что шляется каждый день, так барин еще его мерзопакостную рожу на стенку повесил». На стене висел портрет Пушкина. В последних стихах «Камня» появляются новые образы, новая тональность. Из призрачного, игрушечного мира мы попадаем в определенное место и время. Заглавия стихотворений говорят сами за себя: «Кинематограф», «Теннис» и т.д. Дело в том, что в 1912 году Мандельштам примкнул к группе т.н. «акмеистов», провозглашавших в отличие от символистов материальность, предметность тематики и образов, а также точность слов. Акмеистов, а было их 7 человек, объединяла дружба. Эту дружбу Осип Эмильевич считал главной удачей в жизни. Конечно, жизнь сделала свое дело: основателя акмеизма Н.Гумилева расстреляли в 1921 году, Г.Иванов эмигрировал, другие члены содружества пытались приспособиться к новым условиям жизни. Верными себе и своей дружбе оставались только Мандельштам и Ахматова. Вот, что пишет Анна Андреевна в «Листках из дневника»: «По мнению Н.Я. Мандельштам, «Длившаяся всю жизнь дружба этих несчастнейших людей была, пожалуй, единственной наградой за весь горький труд и горький путь, который каждый из них прошел». В 1922 году он женится на Надежде Хазиной. Брак с «нежняночкой», как он ее называл, оказался на редкость счастливым. Она стала для него всем: подругой, матерью, нянькой, первой слушательницей и критиком, переписчицей, и что самое главное – годами хранила в памяти десятки неопубликованных его стихов и донесла их до нас. Без нее не было бы того Осипа Мандельштама, которого мы так любим и почитаем. Все годы они были неразлучны, и только в последнюю, роковую ссылку он отправился без нее. В том же 22-м году выходит второй сборник «Тристия», что означает грусть, печали. В нем 45 стихотворений. По сравнению с «Камнем» этот сборник знаменует новую тональность и новый жанр. Ведь наступили иные времена. Сам поэт говорит: «И ныне я не камень, а дерево пою». Грусть заменяется плачем, расставанием, появляется образ умирающего Петербурга, Европы, которую он больше не увидит, Крыма, который он покидает. И опять, как в «Камне», невозможно выбрать лучшее стихотворение, все стихи совершенны, но без слез восторга я не могу читать «Золотистого меда струя» и «Черепаха». В них отразилась и любовь поэта к античному миру, и смещение времени, и пространства. «Корабль вечности есть корабль современности», – утверждает он. Золотое руно, где же ты, золотое руно? Всю дорогу шумели морские тяжелые волны. И покинув корабль, натрудивший в морях полотно, Одиссей возвратился, пространством и временем полный. Мы, конечно, знаем, что не Одиссей, а Ясон искал золотое руно, но магия этих строчек такова, что мы слышим такой пространственный гул, гул веков и истории, что образ Ясона сливается с Одиссеем, и перед нами возникает целостный мир античной Эллады. А нам остается только повторять, как в забвении: «Золотое руно, где же ты золотое руно?» Совершенно поразительно стихотворение «Кассандре», посвященное Анне Ахматовой. Она в отличие от многих поэтов того времени, включая самого Мандельштама, ни на минуту не сомневалась в том, что несет с собой революция. Обращаясь к современной Кассандре, Мандельштам восклицает: И в декабре семнадцатого года Все потеряли мы, любя: Один ограблен волею народа, Другой ограбил сам себя... Поэт предрекает судьбу «царскосельской веселой грешнице», как она потом назовет себя в «Реквиеме»: Когда-нибудь в столице шалой На скифском празднике, на берегу Невы, При звуках омерзительного бала Сорвут платок с прекрасной головы. Удивительно, что уже в 1917 году он точно указал место действия: вспомним – Ленинград, август 1946 года.В большом зале, битком набитом новой советской интеллигенцией Жданов судит Ахматову и Зощенко. Лишь две руки поднялись против. Бал правят победившие варвары-скифы. А как жалобно пронзителен последний катрен: Больная, тихая Кассандра, Я больше не могу – зачем Сияло солнце Александра, Сто лет тому назад сияло всем? Стихи, написанные в 1921-1925 годах, не составляют сборника и не имеют названия. Их всего 22, за четыре-то года! Самым значительным стихотворением из этого цикла является «Век», в котором Мандельштам советского времени впервые пользуется Эзоповым языком: Век мой, зверь мой, кто сумеет Заглянуть в твои зрачки И своею кровью склеит Двух столетий позвонки? Кровь-строительница хлещет Горлом из земных вещей, Захребетник лишь трепещет На пороге новых дней. В стихах этого цикла появляется лирический героя, несомненно, отражающий авторское «Я». Тучи над головой поэта сгущаются, и он своим обостренным чутьем понимает, что происходит. Он пытается сопротивляться, найти выход... Нельзя дышать, и твердь кишит червями, И ни одна звезда не говорит, Но видит Бог, есть музыка над нами: Дрожит вокзал от пенья Аонид, И снова паровозными свистками Разорванный, скрипичный воздух слит. Концерт на вокзале Мне хочется бежать от моего порога. Куда? На улице темно.... 1 января 1924 Я буду метаться по табору улицы темной... Наступает пятилетний период творческого «удушья». Вместо стихов пишет прозу: «Шум времени», «Феодосия», «Египетская марка». Ради хлеба насущного занимается переводами, как многие другие опальные поэты. Но вот в 1928 годувыходит роман де Костера «Легенда о Тиле Уленшпигеле». На титульном листе виднеется: «Перевод О.Мандельштама», вместо: «Перевод в обработке и под редакцией О.Мандельштама». Осипа Эмильевича ошибочно обвиняют в плагиате. Возражая против обвинений, он заявляет коротко и ясно: «Мой переводческий стаж 30 томов за 10 лет!» Было проведено расследование, и обвинение с Мандельштама сняли, но решение комиссии было довольно расплывчатым, и в результате Мандельштам официально заявил о своем выходе из Федерации советских писателей. Из дневника писателя П.Лукницкого: «Осип Эмильевич в ужасном состоянии, ненавидит всех окружающих, озлоблен страшно, без копейки денег и безо всякой возможности их достать, голодает в буквальном смысле этого слова». В 1930 году, благодаря стараниям Н.Бухарина, Мандельштам смог поехать на Кавказ. Оторванный от ужасов бездомной, голодной жизни, окруженный красотами природы и древней культурой Мандельштам вновь возрождается для поэзии. Но какой!? Все стихи, написанные им вплоть до 1937 года, он напрасно предлагал журналам и газетам. Из 200 стихотворений только около десятка увидели свет при жизни автора. Но стихи застревали в редакциях, и ценители поэзии снимали с них копии, они даже анонимно расходились по стране, ведь «рукописи не горят»... И только в 1973 году в серии «Библиотека поэта» советский читатель мог, наконец, легально познакомиться со сборником стихов Мандельштама, правда, укороченным на одну треть. А еще на 10 лет раньше стихи попали на страницы нью-йоркских и мюнхенских эмигрантских журналов. Как обидно читать названия последних циклов стихов поэта: «1921-1925», «Новые стихи» или «Московские стихи», «Воронежские тетради». Неужели бы сам поэт дал такие казенные названия своим выстраданным стихам! Но стихи увидели свет посмертно. Цикл «Новые стихи» открывает: Куда как страшно нам с тобой, Товарищ большеротый мой! Ох, как крошится наш табак, Щелкунчик, дружок, дурак! А мог бы жизнь просвистеть скворцом. Заесть ореховым пирогом – Да, видно, нельзя никак ... Выбор сделан, и поэт шагнул навстречу своей судьбе! Мы с тобой на кухне посидим, Сладко пахнет белый керосин, Острый нож да хлеба каравай... Хочешь, примус туго накачай, А не то веревок собери – Завязать корзину до зари. Чтобы нам уехать на вокзал, Где бы нас никто не отыскал. Керосин, нож, веревки – все пригодно для добровольного ухода из жизни. Разговоры об этом в семье были, но он «еще не хочет умирать». Об этом ярко свидетельствует хрестоматийное сегодня стихотворение «Я вернулся в мой город, знакомый до слез». Однажды, уже после возвращения из Армении Мандельштам выступал в Ленинграде со стихами и рассказом о своем путешествии, вдруг из зала ему подают записку с провокационным вопросом, что он думает о современной советской поэзии. Мандельштам, как воспоминают очевидцы, шагнул на край эстрады, закинул голову, глаза его засверкали: «Чего вы ждете от меня? Какого ответа?» Непреклонным певучим голосом: «Я друг моих друзей». Полсекунды паузы. Победным восторженным криком: «Я современник Ахматовой!» Последней прижизненной публикацией стала проза «Путешествие в Армению» в 1933 году в журнале «Звезда», за что редактор лишился своего места. В том же 33-м году пишет и читает друзьям стихи о Сталине «Мы живем, под собою не чуя страны». Он не может не понимать, чем он рискует, таких стихов никто никогда не писал, но теперь, как поэт заявил Анне Ахматовой: «Я к смерти готов». Прошло шесть месяцев, и произошел арест, на который поэт так «напрашивался». А затем ссылка в «Чердынь» на три года. Здоровье было подорвано. Мандельштам в припадке психического расстройства покушается на самоубийство. Жена, как всегда сопровождавшая его, послала телеграмму в ЦК, после чего якобы сам Сталин велел пересмотреть дело Мандельштама. Последовал всем известный разговор вождя с Б.Пастернаком, и было принято решение: «Изолировать, но сохранить». Местом ссылки Мандельштам выбирает Воронеж. Пусти меня, отдай меня Воронеж: Уронишь ты меня иль проворонишь, Ты выронишь меня или вернешь, Воронеж – блажь, Воронеж – ворон, нож... Воронежские три года стали временем высочайшей творческой активности, своеобразной Болдинской осенью. В простых школьных тетрадках, их было три, появляются, по словам Ахматовой, «стихи неизреченной красоты и мощности». Никакие гонения не смогли сломить певческий дар: Лишив меня морей, разбега и разлета И дав стопе упор насильственной земли, Чего добились вы? Блестящего расчета – Губ шевелящихся отнять вы не могли. А вот катрен из любимого Анны Андреевны стихотворения: Еще не умер ты, еще ты не один, Покуда с нищенкой-подругой Ты наслаждаешься величием равнин, И мглой, и холодом и вьюгой. До какого состояния надо довести человека, чтобы он наслаждался холодом и вьюгой! Прошли три года, срок ссылки закончился, и Воронеж отпустил поэта. Мандельштамы вернулись в Москву. Но жить им разрешалось только за 101 километр от столицы. Выбрали Калинин. Через год наступает вторичный арест, приговор – 5 лет лагерей. Из газеты «Известия» за 25 июня 2004 года: «...везли в Магадан, но Мандельштам быстро стал полным доходягой, оставили в пересыльном лагере «Вторая речка» под Владивостоком. Здесь и умер от сердечного приступа и общего истощения. Зарыли вместе другими покойниками в траншее неподалеку». Официальная дата смерти: 27 декабря 1938 года. Русские поэты часто плохо кончали, но еще никто не платил такую цену за горькую честь быть великим русским поэтом. В заключение не могу не процитировать два катрена из стихотворения Александра Немировского «Прощание с Воронежом», напечатанное в сборнике «Я около Кольцова...»: И остается за окном Воронеж, На ссыльного теряя все права. Но не ликует человек в вагоне. Дрожит его больная голова. И ищут губы, губы ищут слово, Но начисто разобран лексикон: Ворона. Нож. Воронеж. Обворован. Без крова. Кровь. Бесчестие. Закон. О.Штейн Нью-Йорк [Только зарегистрированные пользователи могут видеть ссылки. Нажмите Здесь для Регистрации]
__________________
|