Поделиться в социальных сетях

02 Jun 2012


     — Абсолютно. Часть перепилась, так их поймали. А кое-кто захватил валюту и — смылись... Теперь же такое дело: у нас ихние исповеди набраны, статьи, портреты и всё такое. Чёрт его знает — то ли пускать, то ли не пускать. А спросить некого...
     Я посмотрел на “главного редактора” не без удивления...
     — Не видно марксистского подхода. Ведь совершенно ясно, что всё нужно пускать: и портреты, и статьи, и исповеди... Давайте рассуждать так: речи этих ударников по радио передавались? (Смирнов кивнул головой.) О том, что эти люди перековались, знает, можно сказать, весь мир. О том, что они сегодня ночью проворовались, даже и в Медгоре знает только несколько человек. Для вселенной эти дяди должны остаться святыми, блудными сынами, вернувшимися в отчий дом трудящихся СССР. Если вы не пустите их портреты, вы сорвёте целую политическую кампанию».
     Разумеется, кампания не была сорвана...
     Вообще же влияние тотальной пропаганды сталинского социализма нельзя сбрасывать со счетов. Изо дня в день — на собраниях, в газетах, по радио, в кино, в общественных местах — везде шла речь об индустриализации, грандиозных успехах строительства, торжестве социализма и скором достижении всеобщего благоденствия — надо только немножечко подналечь, из последних сил, ну через «не могу»! Счастье-то вот оно, рукой подать...
     Непрерывная обработка сознания приносила плоды. Трудовой энтузиазм и нечеловеческое напряжение сил, с которыми трудились люди Страны Советов, — вовсе не миф. Иностранные рабочие часто не выдерживали такого темпа. Один из строителей Кузнецка рассказывал: «Жили мы на Нижней колонии, в бараке № 14... В мае 1931-го нас перебросили на кладку коксовых печей. Кладка здесь сложная, — из наших каменщиков никто на такой не работал. Здесь работали французы, и они дали норму 0,5 тонны... Но когда я подсчитал, то понял, что какая бы ни была сложная работа, а тонну-то уж сделать можно. Мы выдвинули тонну. Французы косились на нас, считали чудаками и сердились, особенно когда мы ещё новый встречный выдвинули — 2,2 тонны. Потом мы и эту цифру перекрыли, давая 3,8 тонн... Французы несколько раз бросали работу и со злостью уходили, потому что не успевали за нами смотреть... В конце концов французы удрали, уехали насовсем, и цех мы построили без них».
     А уж в лагерях массовой обработке сознания зэков уделялось огромное внимание. Здесь напряжённо работали так называемые КВЧ (культурно-воспитательные части) и КВО (культурно-воспитательные отделы). Вот хотя бы КВО Ухтпечлага. Эта лагерная структура ведала школами спецпосёлков, профтехникумом, соцсоревнованием и ударничеством среди лагерников, их культурным обслуживанием. В ведении КВО было 30 клубов, лагерный театр, 54 красных уголка, 11 радиоузлов, 1500 радиоточек, 30 радиоприёмников, 19 базовых библиотек, 62 библиотечки-передвижки (всего 36 117 книг), 74 музыкальных кружка. Выпускалось 270 стенных газет, распространялось 3877 экземпляров периодических изданий.
     10 сентября 1931 года вышел первый номер общелагерной газеты «Северный горняк», 6 октября 1933-го — первый номер многотиражки «Вышка». На угольном Воркутинском отделении выходила многотиражка «Полярный шахтёр», на судоверфи (Покча) — газета «На верфи», на Водном промысле — «На вахте», в пятом лаготделении — «Тракт», в центральной авторемонтной мастерской — «За рулём». Первая школа с четырьмя начальными классами (23 учащихся) была организована в Чибью летом 1932 года. Профтехникум имел буровое, теплотехническое и другие отделения.
     Конечно, не следует переоценивать эти цифры и факты. На Соловках тоже издавался журнал «Соловецкие острова», была художественная самодеятельность и т.д. Что не мешало ставить заключённых «на комарики», избивать, расстреливать, морить голодом. Человека формирует проза жизни: паршивое питание, завышенные нормы выработки, ручной труд, ветхая одежда, мат, произвол начальства... Так что трудно согласиться с выводами профессора Академии МВД РФ  С.Кузьмина: «Необычность “тюремной” обстановки, предоставление возможности каждой личности проявить своё дарование — всё это давало о себе знать. Одних “засасывали” художественная самодеятельность, агитбригады, духовые оркестры, театральные труппы. У других появилась реальная возможность реализовать своё дарование в изобретательстве и рационализаторстве, художественном оформлении лагерных городков. Третьи увлекались опытнической работой в сфере сельского хозяйства. У четвёртых впервые появилась возможность овладеть грамотой или приобрести интересующую специальность. Пятых увлекал пафос соревнования и ударничества...»  Просто царство утопического социализма! Понятно, что миллионы советских граждан сами рвались за колючку, чтобы их «засосала» самодеятельность или увлёк пафос ударничества... О «шестых» и «седьмых», которые дохли с голоду и замерзали, профессор не упоминает.
     И всё же громкие похвалы, значки ударников, выдвижение на руководящие зэковские должности, система зачётов рабочих дней — всё это способствовало «искушению» жуликов.
     Сказанное выше вовсе не свидетельствует о том, что работали все урки Беломорканала. Было и другое: отдельные кухни для бригадиров-блатарей с усиленным пайком; воровство и грабежи; издевательства «блатных начальничков» над зэками из кулаков и «контриков»... Но это — позже. После того, как блатное братство доказало своё «перевоспитание».
 
 

«Толкает тачку, стукает киркой»

 
     В песне не случайно упомянуто, что бывший карманник «толкает тачку, стукает киркой» (часто поют — «стукает кайлой», что, в принципе, одно и то же). В ГУЛАГе, где господствовал ручной труд, кайление и перевозка тачек с тяжёлым грузом действительно были наиболее распространённым занятием для зэков. Варлам Шаламов признавался: «Я — тачечник высокой квалификации. На Колыме я обучен только катать тачку. И кайлить камень». Это — наследство царской каторги, которым с удовольствием воспользовались большевики. Разве что на Сахалине каторжан приковывали к тачке, а в ГУЛАГе обходились без этого. Именно на строительстве Беломорканала кайло и тачка стали использоваться в масштабах, перекрывших сахалинские. Ещё бы: «великие стройки социализма, великий скачок в эру технического прогресса»! Как оказалось, скачок этот можно осуществить в России лишь при помощи кирки и какой-то матери...
     Беломорские тачки и кирки наводили ужас на советский маргинальный мир. Об этом свидетельствует и сборник «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина». В главе «Заключённые» авторы повествуют о проститутках и воровках, брошенных на рытьё канала: «Многие из женщин взяты, очевидно, прямо “на работе”, где-нибудь на улице или в пивной. На них шёлковые платья, пальто с обвислым клёшем, джемперы и лихие береты, надвинутые на один глаз...  Привыкшие к городским тротуарам, они спотыкаются о каждый бугорок и проваливаются в каждую выемку. Они не умеют даже ходить по этой земле, а им предстоит на ней работать. Они впервые видят беломорскую тачку... Они видят только грубо сколоченные доски и небольшое толстое колесо, залеп­ленное грязью. Так вот она, эта тачка, к которой они будут прикованы, словно “каторжные”. Вот оно то, что мерещилось им в часы “приводов” и в тяжёлых муровских снах. Их тонкие ловкие пальцы, привыкшие к деликатным воровским инстру­ментам, должны будут взяться за кирку, за заступ... Недаром газета “Перековка” пишет: “Нужно иметь крепкие мускулы и при­вычные к заступу руки, чтобы прокладывать в земле русло для великого водного пути. Нужны огромный энтузиазм и упор­ная воля к победе, чтобы шаг за шагом, метр за метром, с заступом и киркой продвигаться вперёд, взрыхляя плотно сле­жавшийся песок со щебнем и глиной, дробя камень, вырывая попутно пни. В первые дни работа на земле даётся женской бригаде с величайшим трудом”». Заметим, что такая работа заступом и киркой нелегко давалась не только женщинам, но и представителям сильного пола, не привыкшим к ежедневным тяжёлым физическим нагрузкам.
     Не легче кайла была и тачка. Варлам Шаламов посвятил ей отдельное повествование — «Тачка II». Он пишет о более позднем гулаговском периоде, о Колыме, однако всё приложимо и к Белбалтлагу:
«Тачку нельзя любить. Её можно только ненавидеть. Как всякая физическая работа, работа тачечника унизительна безмерно от своего рабского, колымского акцента. Но как всякая физическая работа, работа с тачкой требует кое-каких навыков, внимания, отдачи.
     И когда это немногое твое тело поймёт, катать тачку становится легче, чем махать кайлом, бить ломом, шаркать подборной лопатой...
Колеса тачечник не видит, только чувствует его, и все повороты делаются наугад с начала до конца пути... Единство колеса и тела, направление, равновесие поддерживается и удерживается всем телом, шеей и спиной не меньше, чем бицепсом...
     Приобретённые же навыки тело помнит всю жизнь, вечно».
     Однако дело не только в тачке, но и в трапе, в том деревянном настиле, по которому заключённый с нею бегает. Такие передвижения тоже требуют особого навыка:
     «Настланы толстые доски, и не просто, а соединены друг с другом намертво в особое инженерное сооружение — центральный трап. Ширина этого трапа полметра, не больше. Трап укреплён неподвижно, чтобы доски не провисали, чтобы колесо не вильнуло, чтобы тачечник мог прокатить свою тачку бегом.
     Этот трап длиной метров триста... От трапа отходят отростки, много... К каждой бригаде тянутся доски, скрепленные не так основательно, как на центральном трапе, но тоже надёжно.
     Уступи дорогу тем, кто бежит бегом, пропускай их, сними свою тачку с трапа — предупреждающий крик ты услышишь, — если не хочешь, чтобы тебя столкнули. Отдохни как-нибудь — чистя тачку или давая дорогу другим, ибо помни: когда ты возвратишься по холостому трапу в свой забой — ты не будешь отдыхать ни минуты, тебя ждёт на рабочем трапе новая тачка, которую насыпали твои товарищи, пока ты гнал тачку на эстакаду... Докатив тачку до своего забоя, ты просто бросаешь её. Тебе готова другая тачка на рабочем трапе».
     Возможно, читатель заметит: зачем нам такие подробности, мы ведь тачку катать не собираемся... Не зарекайся, дорогой читатель. Жизнь, она непредсказуема. А тачки в прошлое ещё не канули. Конечно, нет смысла в рамках нашего очерка подробно пересказывать шаламовское повествование. Желающий может сам обратиться к рассказу старого лагерника о тонкостях рабского труда тачечника: и как манипулировали нормой выработки, давая одним бригадам маршрут в 300 метров, а другим — в 60, и как конвойные зорко следили, чтобы тачечник не «филонил», требуя от него даже после отправления большой нужды — «Где говно?!»... Но вот на разновидностях тачек хотелось бы остановиться особо.
     Авторы знаменитого сборника о Беломорканале отмечали:
«Здешняя тачка, подобно киргизской лошади, низкоросла, невзрачна с виду, но необычайно вынослива. Она произошла от различных пород тачек: шахтёрских, железнодорожных, украинских, уральских и прочих. Приспосабливаясь и видоизменяясь, тачка приобрела здесь иной разворот ручек и “крыла”, т.е. низкие, широкие бока. И на этих своих выносливых боках она вынесла многие тяготы Беломорстроя. О ней, о “крылатой” тачке, толкуют в бараках, её обсуждают на собраниях, о ней поют частушки:
 
     Маша, Маша, Машечка,
     Работнула тачечка.
     Мы приладили к ней крыла,
     Чтоб всех прочих перекрыла.

 
     И теперь одна из женщин, проходя мимо тачки, плюёт на неё с таким страшным выражением злобы и ненависти, что поражённый конвойный неофициально говорит: “Ну, тётка... ну, тётка...” И больше ничего прибавить не может».
     Когда читаешь Шаламова — лагерника более позднего призыва, понимаешь реакцию «тётки». Варлам Тихонович подчёркивал разницу между обычной «старательской» и «гулаговской» тачкой:  «Старательская тачка, ёмкостью 0,03 кубометра, тридцать тачек на кубометр породы... На Колыме в золотых её забоях к сезону тридцать седьмого года были изгнаны старательские тачки, как маломерки чуть не вредительские... Гулаговские, или берзинские, тачки к сезону тридцать седьмого года и тридцать восьмого года были емкостью в 0,1–0,12 кубометра и назывались большими тачками... Сотни тысяч таких тачек были изготовлены для Колымы, завезены с материка как груз поважней витаминов».
     Шаламов называет гулаговскую тачку «берзинской» — по фамилии директора Дальстроя Эдуарда Берзина, много сделавшего для освоения Колымы зэками и расстрелянного в конце концов летом 1938 года за «шпионскую деятельность в пользу Японии». Беломорскую тачку по аналогии можно назвать «фиринской» — в честь начальника строительства Беломорско-Балтийского канала Семёна Фирина (расстрелян в 1937 году). Она была переходной от «старательской» к «берзинской», и ёмкость её составляла 0,075 кубометра, против чего в ноябре 1936 года выступала газета «Советская Колыма» (статья «Проблема тачки»): «Мы вынуждены проблему откатки грунтов, торфов и песков на какой-то период тесно связать с проблемой тачки... От конструкции тачки в огромной степени зависят и производительные темпы, и себестоимость продукции. Дело в том, что эти тачки оказались ёмкостью всего 0,075 кубометра, тогда как емкость нужна не менее 0,12 кубометра... Для наших приисков на ближайшие годы требуется несколько десятков тысяч тачек. Если эти тачки не будут соответствовать всем требованиям, которые предъявляют сами рабочие и производственный темп, то мы, во-первых, будем замедлять производство, во-вторых, непроизводительно затрачивать мускульную силу рабочих и, в-третьих, растрачивать бесцельно огромные денежные средства».
     Грешно умолчать также о замечательном эпизоде из фильма «Заключённые» 1936 года — экранизации пьесы Николая Погодина «Аристократы», посвящённой «перековке» уголовников и «соцвредителей» на Беломорканале (о пьесе и фильме мы подробнее поговорим в следующих очерках). Начальник лагеря Громов видит, как каналоармеец катит тачку, а она соскакивает с трапа-доски. И чекист с отеческой заботой объясняет зэку: «Ты нагружай к колесу больше тяжести, а к рукам — меньше. Тогда тяжесть пойдёт на баланс. Возить будет легче. Доски надо посыпать песком или опилками. Понятно?» И тут же, поворачиваясь к стоящему рядом «вредителю», сурово отчитывает его: «Инженер Садовский, почему не покажете им, как надо работать? Люди мучаются, а зря... Вы же производственник, практик. Вы должны уметь заботиться о людях». И зритель осознаёт, что именно инженер Садовский во всём и виноват. Правда, не совсем ясно, откуда Садовскому знать о тонкостях тачечного дела. Но логика проста: ты же инженер! Про пифагоровы штаны в курсе, должен сообразить и о нагрузке на колесо!
     И наконец, вспомним о лагерной поговорке про тачку: «Машина осо — две ручки, одно колесо». ОСО — это Особое совещание сначала при ОГПУ СССР (с 28 марта 1924 года), затем при НКВД СССР (с 5 ноября 1934 года по 1 сентября 1953 года). Поговорка, скорее всего, родилась уже после окончания беломорского строительства. Особое совещание при ОГПУ могло приговорить обвиняемого лишь к трём годам лишения свободы — срок не слишком впечатляющий. Поэтому в годы первой пятилетки основная масса «человеческого материала» шла не через ОСО, а через суды. Но вот с 1934 года «колесо ОСО» закрутилось на полные обороты: обвиняемых швыряли в лагеря по «ускоренной программе», без судебных формальностей. Правда, к расстрелу Особое совещание приговорить не могло: максимальный срок — пять лет лагерей, а с апреля 1937 года — 8 лет. Но в памяти лагерников внесудебная машина НКВД и ненавистная зэковская тачка слились в единое целое...

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

«Шансон - Портал» основан 3 сентября 2000 года.
Свои замечания и предложения направляйте администратору «Шансон - Портала» на e-mail
Мнение авторов публикаций может не совпадать с мнением создателей наших сайтов. При использовании текстовых, звуковых,
фото и видео материалов «Шансон - Портала» - гиперссылка на www.shanson.org обязательна.
© 2000 - 2017 www.shanson.org «Шансон - Портал»

QR code

Designed by Shanson Portal
rss